Новости: Результаты онлайн опроса: "Опрос в общественном мнении"

Последние новости

Задело!
2011-04-07 23:52
Воистину, мы живём в страшное и парадоксальное время — это ощущение уже не покидает сознания, а преследует постоянно, мучает и терзает. Убаюкать и заглушить переживание полномасштабной катастрофы не дают регулярно происходящие события, которым несть числа. Трагическое известие о смерти русского-советского фронтовика Василия Кононова в Риге, больно резануло в самое сердце. Он был ритуально осуждён латвийским, читай, всем либерально-демократическим, западным сообществом и посажен в клетку при почти незаметном и беспомощном заступничестве России. Европейский суд по правам человека хладнокровно признал его военным преступником. Видны уже ничем не прикрытые наглые двойные стандарты общечеловеков — ведь "русский фашизм" для них страшнее всякого немецкого нацизма.

Василий Кононов погиб на фронте третьей мировой войны.

"Завтра" №14 (907) 2011


Нереальная политика.
2011-04-06 20:24

 

*    *    *
Затянуло голой Тиной

Гладь эфирного пруда, 

даже в юбке из сатина

Замминистра хоть куда
 

Был беспечным и наивным

Канделаки юной взгляд,

Всё вокруг казалось дивным

Тридцать лет тому назад.

 

А в высотах «горних» власти

Брякнул нежный баритон:

Нужно, чтобы в наших школах

Появился новый тон,

 

В сфере знаний и науки

Свежих надобно идей,

И решили Канделаки

приспособить для детей,

 

 

ведь она в любви пожаре

думала лишь о стране,

разъезжая на Феррари

территорий наших вне.

 

Разразился спор серьёзный

с тем, кто управлял авто,

он был «сударь» скурпулёзный

в очень дорогом пальто.

 

Утверждал он, что нэ надо

резко так вводить ЕГЭ.

Тормоз с газом перепутал

что-то хрустнуло в ноге    

 

И авария случилась.

Было тут не до проформ,

Но у Тины мысль крутилась:

Школам не дают реформ.

 

А когда в больнице жалась

Средь примочек и пробир,

Захотелось, замечталось

В телевиденья эфир,

Как она собой прекрасна

Будет детям говорить,

Что не надо понапрасну

Безобразия творить.


 

Не садиться в джипы к дядям

И не ехать за кордон,

И не выставлять, как  б..ди,

Свои прелести, пардон,

 

и учиться надо резво,

знать родимый свой букварь

и смотреть на вещи трезво,

но не так, как было встарь.

 

Надо в твиттере, фейсбуке

ведать толк, как президент,

чтоб в компьютерной науке

не случился инцидент,

 

энергична, как ракета,

справедлива, как Митволь

и в правительство за это

Тину посадить изволь.

 

Много есть ещё проектов,

ведь в стране полно бесчинств,

без очков нам видно это

на примере секс меньшинств,

 

их теснят, аж до кошмара,

не дают вершить дела.

Всё ж недавно геев пара

Волочкову родила.

 

От сосцов вскормив девчонку,

знать смекалка их спасла,

как у Пушкина в бочонке

по часам она росла,

 

и пуантов не снимая

говорит, как Демосфен:

что-то церковь дорогая

не желает перемен,

 

ведь давно, ужо в Европах

однополый венчан брак

под органные хоралы

автор коих гений Бах.

 

Жалко вот, что Моисеев

больше с койки не встаёт,

как он мог бы Мать Россею

смело выдвинуть вперёд,

 

но остался ещё Пенкин

патриархом может быть,

и полезные реформы

в православии свершить

 

Мы с прогрессом в ногу будем,

ведь у нас млада страна  -

в демократии всего лишь

двадцать лет сидит она.

 

                 Василий Проханов

 

Метрофобия
2011-02-17 12:29

                                            
                                                                                                                                                                                           Для меня московское — советское — метро есть неотъемлемая часть жизни, которую у меня вот уже два десятилетия отнимают.

     Метро — это моё счастливое детство, где я с восхищением и ребяческой любознательностью рассматривал сказочные витражи на Новослободской, мозаики на Киевской и Маяковской, барельефы на Парке Культуры, трогал отшлифованные тысячами рук стволы револьверов на скульптурах матросов Площади Революции.

     Это было чистое, величественное, сказочное подземное царство, куда я спускался, кидая увесистый настоящий медный пятачок в копилку турникета, и проходил в гостеприимные ворота дворцов с некоторой опаской, волнуясь, как бы не захлопнулись их створки; вставал на плавно идущую вишнёвую ленту эскалатора и плыл вниз, словно в "Наутилусе" капитана Немо, рассматривая встречные молочные лампы и освещённые ими лица москвичей, не искаженные гримасой ужаса клаустрофобии и не сжавшиеся от ожидания давящей неизвестности. 

      

     А после садился в синие гудяще-грохочущие вагоны и нёсся в любой конец Москвы сквозь тёмные, протрассированые кабелями туннели, с удовольствием чувствуя, когда через минуты начнётся торможение с последующим за этим появлением очередного подземного сияющего дворца, построенного не для олигарха, а для людей.

     Наше метро, особенно после недавних взрывов, несёт в себе только слабый и далёкий отсвет былого благополучия. В час пик спрессованное население мегаполиса, как паста из тюбика, выдавливается из обклеенных рекламными бумажками вагонов на платформы, загаженные бомжами, вонь и миазмы соседствуют с запахами закусочных метро-фастфуда, в переходах торговцы дипломами, трудовыми книжками и медсправками с регистрацией предлагают свои услуги незадачливым приезжим с востока и не только. 




     Негативная голосовая информация о людях в пачкающей одежде и оставленных потенциальными террористами подозрительных предметах перемежается со сладкой рекламой, говорящей об отдыхе на роскошных тропических курортах в кредит за "небольшие" проценты. Взгляды людей — в основном настороженные, сосредоточенные, говорящие о желании поскорее выбраться из этой нездоровой атмосферы на поверхность. 
      

     Мои работы о современном метро — это моя личная рефлексия на происходящее в обществе в целом, уничтожаемом и разлагающемся под воздействием безжалостных обстоятельств, в которые ввергнута страна. Наша действительность с преломлением отражается в сегодяшней "подземке" — так с некоторым пренебрежением стали называть московское метро многочисленные владельцы ухоженных иномарок, не жалующие общественный транспорт. Тут, как и наверху, спешат по делам, любят, ненавидят и умирают. У меня возникает аналогия с оккупированным американцами Ираком, где среди взрывов бомб продолжается жизнь со всеми её многочисленными проявлениями.




ПАКИСТАНСКИЕ ЭТЮДЫ
2011-02-14 14:42

"Мы сняли с бород бараний жир,

Легли на ковры, и наполнил нас мир".

Редьярд Киплинг




ПОСЛЕ ТОГО, как ранним утром возле сикхского "Золотого храма" в городе Амрицар, на севере Индии, мы видели бродящих по водам озера загадочных босоногих сикхов в синих и ярко-оранжевых чалмах... После того как разглядели на поясах у них прямо-таки "казачьи" сабли, а в руках у некоторых из стражей не менее "казачьи" пики, после этого сев в автомобиль местного “таксёра” и щёлкая направо и налево затворами своих цифровых "канонов", мы отправились на индо-пакистанскую границу.

По прибытии нас обступили предприимчивые несовершеннолетние бизнесмены и стали предлагать купить лазерные диски с путеводителем по Пакистану. Попрощавшись с шофёром и без потерь миновав ряды молодых торговцев, мы устремились к КПП, и через минуту после паспортного контроля мы шли по полосе отчуждения в направлении Пакистана. Нас встретил бравый двухметровый погранец, который, просматривая наши паспорта, с ослепительной улыбкой весело, по-доброму произнёс "рашия", и, возвращая документы, пожелал счастливого пути.

Пройдя под пограничной аркой, символизирующей вход в Пакистан, сразу же почувствовался в воздухе особый, уже не индийский запах: то была сложная смесь запахов кизяка, дыма, свежей зелени и какого-то горного озона; мне сразу вспомнилась наша родная Средняя Азия с её кишлаками и арыками, на душе стало тепло и радостно. Итак, мы в провинции Панджаб. Здравствуй, Пакистан!


Нас встретил "русский" пакистанец Надим, который прекрасно говорил по-нашенски (так как учился в СССР), и, сопровождая в дальнейшем, оказал нам огромную помощь. Надим — прекрасный гид и хороший человек, притом с большими связями.



ЛАХОР, БЛИЖАЙШИЙ К ГРАНИЦЕ и второй по величине город в стране, это столица провинции Панджаб, с населением более 5 млн. человек. Мы въехали сюда на закате солнца, и в оранжевых лучах перед нами являлись примечательные городские постройки -— Королевский форт (Шахи-кала), ажурная башня Минар-э-Пакистан, археологический музей и знаменитая Замзама, увековеченная Киплингом в его книге, теперь известная, как Пушка Кима. Вокруг проплывали пёстрые базары с живописными развалами оранжевых фруктов, дворцы, минареты и моторикши, расписаанные затейливо и ярко, как сказочные ларцы. Эти шкатулки на колесах были облеплены гроздьями пассажиров, висящих в свободных, непринуждённых позах. Колоритный Старый город воплощал знакомый образ Востока: узенькие улочки, многолюдье и совсем не европейская суета. Этот мусульманский мир запечатлелся в сознании и целиком заполнил его. Безусловно, мы были очарованы его колоритом и обаянием, первое время не замечая приметы недавнего британского присутствия, которое внешне проявлялось в архитектуре. Особый “красно-кирпичный” викторианском стиль чопорно прорстал в большей части застройки центра. В этом стиле выстроен старейший в стране Лахорский государственный университет — средоточие интеллектуальной и культурной жизни страны — одна из целей нашего путешествия. Преподаватели и студенты с удовольствием показали и рассказали всё, что от души могли показать и рассказать радушные и открытые люди. Интерес к нашей стране среди них по-прежнему велик, поскольку Россия до сих пор имеет большой авторитет как великая научная держава. Декан университета попросил даже прочесть небольшую лекцию о сегодняшней России для студентов, что и было сделано. В дальнейшем лекция переросла в живую беседу с взаимным обменом мнений и впечатлений. В Лахоре есть также замечательный музей, основанный отцом Редьярда Киплинга. Здесь даётся представление о культурах и религиях, преобладавших на территории современного Пакистана в разные эпохи, начиная с Гандхары, Кушанского царства и империи моголов, и заканчивая сегодняшним исламом.

Роскошный железнодорожный лахорский вокзал принимает поезда со всех концов Пакистана и не только. Привокзальная площадь заполнена людьми, автобусами, повозками с пони, и моторикшами, снующими там и сям...

Для меня как фотографа пакистанская самобытность явилась кладом, драгоценным источником многочисленных жанровых сюжетов и сцен. Я и мои спутники были очарованы и ошарашены бурлящим и совершенно непривычным для русского глаза жизненным морем.

Лахор переводится с урду как "Королева городов", воистину с этим можно согласиться.



ВРЕМЕНИ БЫЛО В ОБРЕЗ, и потому мы смогли увидеть лишь ночной Исламабад с пустынными проспектами и, эффектно подсвеченными, правительственными зданиями. Впечатила своей грандиозностью и абсолютной современностью мечеть Шах-Фейсал-Масджид, являющаяся одной из главных достопримечательностей города; в лучах прожекторов она выглядит как гигантский космический корабль с четырьмя минаретами-ракетами на космодроме перед стартом. Высота этих минаретов — 88 метров, а центральный корпус сделан в образе палатки кочевников. Вместить же она способна до 10 тысяч человек. Тут же, неподалёку, находится небольшой мавзолей президента Зии Уль Хака, погибшего, как известно, в авиакатастрофе.



ГОРОД ТАКСИЛА в лучах восходящего солнца ничем не напоминал столицу древнейшей Гадхары, и только в музее мы увидели множество уникальных тому свидетельств.

А уже позже пред нами предстали остатки поселений с полуразвалившимися буддийскими ступами и фундаментами зданий храмов на фоне туманной цепочки гор.

Раскопки обнаружили интереснейшие памятники архитектуры, скульптурные произведения, выдержанные в греко-индийском стиле, и множество различных монет. Таксила явно был крупнейшим экономическим и культурным центром в те далёкие времена.

Ко мне подошли двое мужчин в традиционных одеждах-балахонах и, как какие-то туристические безделушки, стали предлагать купить настоящие древности. Я держал в руках и рассматривал терракотовую голову Будды, бактрийские и греческие монеты и вылитые из бронзы скульптурки божеств, и только червь сомнения, коварно вползший в мою душу благодаря моему товарищу, дал усомниться мне в подлинности этих вещей и не позволил купить практически за бесценок диковинные произведения. Уже в окно отъезжающей машины приветливый "таксилогородец" протянул руку и подарил мне в знак дружбы с Россией маленькую бактрийскую монетку. После экспертизы в Москве монета действительно оказалась подлинной и я, отдав должное великодушию декханина, вспоминал и сожалел о некупленных древностях, но было уже поздно.

Расхожее мнение о Пакистане, как о неразвитой и архаической стране, где бродят косматые бин ладены и прочие аль-кайдисты, моментально развеивается, когда ты выезжаешь на высокоскоростной автобан Лахор-Пешавар, а также Каракорумское шоссе — новейшую трассу, соединяющую район столицы страны с Китаем. Таких трасс в России пока, увы, ещё нет и неизвестно, будут ли вообще. Ни одной ямки или выщербленки за весь путь не было прочувствовано сенсорной подвеской нашей "тойоты". А в это время как раз авторадиола вещала об очередном успешном испытании модификации новой пакистанской баллистической ракеты "земля-земля", покрывающей расстояние в 1500 км, и ощущение полной дезы, бытующей в большинстве наших СМИ относительно Пакистана, крепко засело в моём сознании.

И вот мы пересекли достославный Инд-батюшку, а после проехали над рекой с легендарным названием Кабул, так много говорящим нашим соотечественникам, да и не только им одним. Сразу вспомнился Хайберский проход и стихи знаменитого Редьярда про брод на этой реке.



ВПЕРЕДИ В ЛЁГКОЙ ДЫМКЕ появился Пешавар — столица Северо-Западной пограничной провинции Пакистана, а за ним, совсем рядом, находится Афганистан.

Большинство населения Пешавара — пуштуны. Они, как известно, не признают границу между Афганистаном и Пакистаном (так называемую "линию Дюранда", проведенную англичанами в 1893 году) и постоянно переходят из одной страны в другую.

Миллионник Пешавар встретил нас со всей присущей восточным азиатским городам пестротой и кипящей жизнью, в небе парили разноцветные воздушные змеи — местная детская забава — и с ними вместе зависали над окрестностями молчаливые и гордые орлы, неизменные сторожевые пешаварской долины.

Разноцветные грузовики, каждый, как нарядный дворец, филигранно разукрашенные, с деревянными резными дверями придавали особый, чисто пуштунский окрас улицам города. Уж такая традиция у пуштунов не пользоваться однотипными конвейерными изделиями, а переделывать их на свой автохтонный лад в специальных мастерских перед тем, как начать эксплуатировать на дорогах, это же относится к ярким автобусам с сидящими на крышах пассажирами и цветастым моторикшам.

Здесь исламские традиции особенно сильны, и все женщины, как правило, находятся дома, а если изредка и выходят на улицу, то одетые во всё чёрное с закрытым чадрой лицом. Поэтому в городе чаще встречаешь мужское население. Одетые в длиннополые рубашки и безразмерные штаны-шальвары, иные носят поверх жилеты, а иногда и пиджаки, что придаёт им весьма оригинальный облик.



Поразил воображение Старый Пешавар со знаменитым Базаром, являющимся самым крупным в Южной Азии. Он встретил нас полыхая красками в пряной дымке. Везде слышился шум и гам дуканщиков, продающих все, что только можно представить — от традиционных пуштунских драгоценностей до кожаных патронташей от старых английских Буров.



Тут торгуют кувшинами, блюдами, древними инструментами, ножами и старыми саблями, конской упряжью и легендарными читральскими шапками из верблюжьей шерсти. Многочисленные конские повозки забивают улицу со множеством снующих людей одетых в национальные одежды. Здесь и местные жители, и приезжие из соседнего Афганистана и Читрала (северного горного района Пакистана). Когда ты начинаешь фотографировать этих суровых бородачей, то встречаешь настороженный, почти враждебный взгляд, но стоит им открыто, по-доброму улыбнуться, как почти сразу получаешь в ответ яркую белозубую улыбку и какой-нибудь дружественный возглас или жест.



Видели и Базар контрабандистов, являющийся вполне современным торговым районом, где продаются новейшие образцы электроники ведущих мировых компаний. И, конечно, нельзя не отметить пешаварский музей, в котором представлена уникальная коллекция экспонатов, дающая развёрнутое представление о древней культуре Гандхары, а также о других исторических периодах субиндийского континента вплоть до новейшей истории.

Пешавар окружен высокими стенами с 20-ю вратами, в городе имеется старый форт, который и сейчас используется по назначению — в нём находятся подразделения пакистанской армии.

Известно, что в этих краях до сих пор главенствуют племенные законы и традиции, где слово "честь" является далеко не атавизмом, а высокие стены города только подтверждают исключительность этой территории. Недаром посещение области возможно лишь после согласования с местными властями.



В завершение пребывания в славном городе Пешаваре друг нашего проводника Надима пригласил нас на ужин. Мы сели на ковры достархана, и нам подали знаменитую пешаварскую баранину с лепёшками и другими местными кушаньями, а так же киш-миш и зелёный чай в пиалах. Каково же было моё удивление, когда наш благодетель, обладая вполне "моджахедским" видом, произнёс по-русски, правда, с большим акцентом:"Кушайте на здоровье". Значит и здесь есть “наши люди” и несмотря на всё, что было, есть и будет, русские и пакистанцы имеют взаимные симпатию и притяжение. Выяснилось, что товарищ Надима учился в СССР в институте стали и сплавов, но всего год, что тоже немало. Разговорившись, мы уже не замечали, на каких языках общаемся. Мы понимали друг друга в главном: люди с открытой душой всегда найдут общий язык. Это было очень важно ощутить лично.

Наступало время вечерней молитвы, солнце закатывалось за вершины Гиндукуша, тёмная птица бесшумно пролетала над горами, голоса муэдзинов слышались с разных сторон города… Мы покидаем Пешавар.


Амрицар—Лахор—Исламабад—Таксила—Пешавар.


закат в пешаваревечер над лахороммазарбарбухайка
 

ОДИНОКАЯ ПУЛЯ ПРИ ЛУНЕ
2011-02-01 09:23
В конце номера: ОДИНОКАЯ  ПУЛЯ  ПРИ  ЛУНЕ

ОН ОКОНЧИЛ престижный МАДИ, инженером-строителем, проектировщиком мостов проработал недолго. Рука, выводившая линии виадуков, арок, разнообразных конструкций из металла или бетона, стала создавать более «улётные» абрисы, их замысловатые сплетения. Стал художником-графиком, оформлял книги. Любил фотографировать. Чтобы поднатореть теоретически и расширить круг профессионального общения, окончил студию художественного фото, руководимую Александром Лапиным, что при МГУ. Курс «художник печати» освоил в вечернем университете им. М.Ульяновой при том же МГУ.
Все эти годы Василий все больше на бегу делился впечатлениями о своих командировках. То отдавал пачку фотоснимков для нашего журнала, то приглашал в Фотоцентр на Гоголевском, где выставлял свой взгляд на экзотический Катар, то вручал на горькую память осколок американской бомбы, подобранный на горячих еще после бомбежки развалинах в Белграде.
Василий фотографировал пограничников на Памире и на Сахалине, бойцов 201-й мотострелковой дивизии в Таджикистане, наших «голубых беретов» в Косово, а «краповых», из «Руси», «Витязя», софринской бригады – в Чечне, православных монахов на святой горе Афон и в Иерусалиме.

 
В конце номера: ОДИНОКАЯ  ПУЛЯ  ПРИ  ЛУНЕ

За годы знакомства как-то привык уже видеть новые его изоработы – глубокие психологичные фотографии (портреты, пейзажи, сценки), с гротескным, саркастическим «вывертом» коллажи, сюр-рисунки. При всем разнообразии жанров и изобразительных средств это всегда талантливо, умно, оригинально, всегда «достает» зрителя, не позволяет лишь пробегать по картинке глазами, но заставляет пристально вглядываться, запоминая лица, пейзажи и их комбинации-взаимопроникновения, постигая глубинный смысл.
Черно-белая война в изобразительных видах искусства – фотографии, графике, кино – зачастую самодостаточна по цвету. Ибо в черно-белом и есть абсолютное смешение всех красок радуги.
Но радугу никто не отменял даже на войне. Случается, что нет туч над горами, тумана в долинах, что погасли пожарища и не дымят больше, что взор фронтовика не застилает слеза по погибшим товарищам. Тогда случается и над немирными просторами самое всамделишное небесное семицветное чудо, рассудочно объясненное физиками-оптиками преломлением света.
В конце номера: ОДИНОКАЯ  ПУЛЯ  ПРИ  ЛУНЕ

Василий Проханов преломления цветов добивается изменением угла своего зрения на объект – лицо воина, необычный пейзаж, национальные и местные приметы, суровые аксессуары ратного труда. Причем зрение это не просто оптический процесс, зрение этого художника – глубинное, душевное, когда мало увидеть очертания и расцветку объекта, но необходимо понять-пережить место его на войне, посочувствовать ему.
Художник работает цветом сочно и резко, полутона редки. Красный – это, вслед за черным и белым, цвет главный, поскольку на грани жизни и смерти. Красная кровь – поднимающая в атаку и остывающая на снегу, когда из атаки вышли не все. Красные маки – за своей смертью они оставляют ядовитую пагубу, несут смерть человеку, а потому становятся объектом сражений не на жизнь, а на смерть между людьми злокорыстными и справедливо честными. Художник может красным «залить» лицо спецназовца и красный же сгусток «вложить» в ствол пулемета.
Оранжевый – ярая солнечная магма. Оттенки возможны. Самый горячий — оранжевый, цвет раскаленного солнечного ядра – опять же белый.
В конце номера: ОДИНОКАЯ  ПУЛЯ  ПРИ  ЛУНЕ

Желтый – пустынный, любимый цвет Киплинга, такого же странника по Востоку, такого же военного «наблюдателя». На вернисаже у Проханова находим и «азиатские желтые лица», и желтый песок на дорогах.
Зеленый цвет – не только в мусульманских флагах. Проханов не раз глядел в приборы ночного видения – ту военную память передает и в картинах. Поэтому лица сидящих спиной к спине верхом на зеленом бэтре спецназовцев тоже зелены. Эта цветовая гамма военного зрителя не ужасает и даже не холодит – привыкли, похоже и даже «наши едут».
Голубого – мало. Есть десантные береты, полосатые тельники. А в голубое небо пялить глаза на войне некогда.
Синий – цвет кавказской ночи, когда воздух холоден до ледяной колкости, а если выйдет луна, то ее мертвенная бледность еще добавит жути.
В конце номера: ОДИНОКАЯ  ПУЛЯ  ПРИ  ЛУНЕ

Фиолетовый – сумерки над разбитым Грозным, когда руины не подсвечиваются огнем пожарищ.
Подводя итог кратким рассуждениям о прохановской колористике, можно сказать, что радуги в полном, семизначном ее виде вы в «Спектре войны» не найдете. У войны лицо посуровее, нежели в любом ином занятии человека. Война – не радостное дело, суровое, гибельное даже. Радугой поле брани не осеняется, разве что потом, когда много слез прольется как святое омовение, да пороховой дым развеется, улетучится, вдруг появится в межгорьях радужное знамение мира и счастья.
Художник Василий Проханов работает с фотоаппаратом, компьютером, бумагой, холстом и красками. А мог бы, наверное, делать офорты, где на металле вытравлял бы изображение своим острым взглядом – только бы повел глазом-лазером.
Жанр некоторых работ Василия Проханова был определен человеком знающим как парсуны. Нашему читателю-зрителю напомним, что так на рубеже XVI-XVII веков было принято именовать портретные («персона») изображения, исполненные не без влияния иконописных уложений-традиций. Вот почему вспомнилось это на выставке сорокалетнего нашего товарища. Вот почему некоторые его картины просто завораживают. Заставляют вновь и вновь вглядываться в обрамленные человеческие судьбы, сгустки боли, отблески подвигов и трагедий, в события дней недавно минувших, составивших самую-самую новейшую нашу историю, которая еще продолжает оставаться собственной жизнью многих из нас. В особенности тех, кто видел, какого цвета война.

Борис КАРПОВ (журнал "Братишка")