Все выпуски  

Служба Рассылок Городского Кота


Служба Рассылок Городского Кота
Мировая экономика: глобальные тенденции развития

 

спецвыпуск (часть IV)
 

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ В.ИНОЗЕМЦЕВА "РАСКОЛОТАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ"
 
ОКОНЧАНИЕ (НАЧАЛО В ПРЕДЫДУЩИХ ПИСЬМАХ)
 
Время триумфа
 
Начало 90-х годов стало прелюдией ко второму кризису индустриальной модели, поразившему на этот раз уже не столько ресурсодобывающие регионы, сколько страны, ориентированные в своем развитии на максимальное наращивание массового производства потребительских товаров и промышленного оборудования. Он оказался обусловлен важнейшими изменениями в хозяйственной системе постиндустриального общества: переходом к информационной экономике, сменой инвестиционной парадигмы и формированием новой стратегии современной корпорации. Таким образом, описываемый период стал вторым по своей значимости актом становления самодостаточной постиндустриальной цивилизации, и, подобно тому как первый период умерил претензии ресурсодобывающих стран, второй резко ухудшил позиции новых индустриальных государств, исповедующих идею "догоняющего" развития. Рост конкурентоспособности постиндустриальных стран, особенно США, определяется сегодня тремя основными факторами.
 
Во-первых, в Соединенных Штатах и постиндустриальном мире в целом сосредоточен уникальный научно-исследовательский потенциал. Если среднемировое число научно-технических работников составляло в начале 90-х 23,4 тысячи на 1 миллион человек населения, то в Северной Америке этот показатель достигал 126,2 тысячи. Постиндустриальные страны контролировали 87 процентов из 3,9 миллиона патентов, зарегистрированных в мире по состоянию на конец 1993 года. Эти показатели свидетельствуют не только об абсолютном доминировании постиндустриального мира в качестве источника инноваций; они показывают, что США и Западная Европа стали основными операторами того рынка, стоимость обращающихся на котором товаров постоянно растет. Только с 1970 по 1990 год цены на потребляемую в развитых странах промышленную продукцию снизились почти на 25 процентов по сравнению с ценами услуг и информации, и эта тенденция лишь укрепляется в последнее время. Основными торговыми партнерами США выступают страны, где уровень оплаты труда фактически равен американскому или превосходит его; таким образом, изменив саму структуру импорта, постиндустриальный мир ослабил давление на свои рынки со стороны развивающихся государств. При этом в сфере производства высокотехнологичной продукции развивающиеся страны не способны конкурировать с Соединенными Штатами, в первую очередь потому что низкие доходы работников в этой сфере являются не залогом конкурентных цен, а очевидной причиной дальнейшего отставания. Если, например, в Индии заработная плата высококвалифицированных программистов составляет около 6 тысяч долларов в год, то следствием становится не высокая конкурентоспособность индийского программного обеспечения, а рост иммиграции индийских специалистов в США, так как в стране с 2 компьютерами на 100 человек населения, количеством телефонов, не достигающим показателя одного лишь Лондона, и численностью пользователей Интернета, в полторы тысячи раз меньшей, чем в Соединенных Штатах, работники современных высокотехнологичных производств не в состоянии реализовать свой творческий потенциал. Возможности традиционной ценовой конкуренции сокращаются вместе со снижением роли индустриального сектора, и это становится первой важной причиной укрепления позиций США и Западной Европы в современной мировой экономике.
 
Во-вторых, радикально иной характер приобрела инвестиционная деятельность американских и европейских компаний за рубежом. Часто отмечается, что за последние тридцать лет доля американского экспорта в его общемировом объеме сократилась почти на треть; при ближайшем рассмотрении оказывается, однако, что доля американских ТНК в мировом промышленном производстве сохранялась на протяжении всего этого периода на неизменном уровне, составлявшем около 17 процентов. Таким образом, сокращение доли американского экспорта было компенсировано его ростом со стороны зарубежных отделений американских компаний. При этом объем средств, направляемых последними на НИОКР, повышался в 90-е годы на 10-25 процентов ежегодно, что более чем в пять раз превосходило темпы роста данного показателя в самих США. Таким образом, относительно низкая цена рабочей силы в развивающихся странах становится ныне не столько фактором повышения их собственной конкурентоспособности, сколько причиной увеличения прибылей и еще более быстрого роста производственного и научно-технического потенциала западных корпораций. В результате дисбаланс торговли США с остальным миром сегодня в значительной мере преодолен; если оценивать доли отдельных регионов в американском экспорте и импорте, бросается в глаза почти полное сходство соответствующих диаграмм: ни один из основных торговых партнеров Соединенных Штатов не выделяется радикальным образом в качестве нетто-экспортера или нетто-импортера. Нельзя также не отметить, что большая часть американских капиталовложений относится к прямым инвестициям в производственный сектор или в научно-технические исследования, а производимая за границей продукция, как правило, реэкспортируется в США и Европу; вследствие этого возможное ухудшение конъюнктуры в развивающихся странах не способно оказать на эффективность этих инвестиций резко негативного воздействия.
 
В-третьих, внутреннее потребление товаров и услуг в постиндустриальном мире быстро растет. Между 1990 и 1997 годами в США внутренний торговый оборот вырос более чем на 40 процентов, причем наиболее быстро шло развитие потребительского рынка и сбыта продукции высокотехнологичных отраслей. Только с 1992 по 1997 год индекс уверенности в стабильности ситуации на рынке (index of consumer confidence), отражающий в конечном счете потребительские ожидания, вырос более чем в два раза, достигнув самого высокого значения с 1969 года. Огромные дополнительные средства американские граждане получили от непрекращающегося подъема котировок на фондовом рынке. Сегодня более 44 процентов американских семей держат в акциях средства, составляющие около 28 процентов их общего капитала, что превышает рекордный уровень, достигнутый в преддверии рецессии 70-х. В результате резкого повышения стоимости акций американских компаний финансовые активы национальных инвесторов выросли более чем на 10 триллионов долларов только за последние пять лет, причем большая часть этих средств была реинвестирована на внутреннем же рынке. Нельзя не отметить, что в условиях, когда значительная доля потребительских расходов приходится на приобретение услуг, в первую очередь в области здравоохранения и образования, которые не могут быть импортированы, постиндустриальные страны вполне естественным образом защищают себя от прежних форм международной конкуренции, обеспечивая дополнительный фактор стабильности своих национальных экономик.
 
Следует, тем не менее, отметить, что несмотря на экономические успехи, внутри постиндустриальных обществ вырисовывается социальное противостояние, которое может стать весьма острым и трудноразрешимым.
 
Одними из наиболее заметных следствий хозяйственной стабилизации и достигнутых в последние годы высоких темпов экономического роста стало снятие остроты проблемы внутреннего долга и обеспечение беспрецедентного подъема на фондовом рынке.
 
Как известно, к середине 90-х годов государственный долг достиг почти 70 процентов ВНП. Не менее 4 процентов ВНП, или почти 15 процентов доходов бюджета, ежегодно тратилось на выплату по нему процентов и обязательств. При этом правительство США, кроме собственно федерального долга, составлявшего около 4 триллионов долларов, несло ответственность по выданным бюджетным гарантиям по целому ряду программ - начиная от развития сельского хозяйства и заканчивая помощью учащейся молодежи, - стоимость которых достигала 6 триллионов долларов. Не лучше обстояли дела и на корпоративном уровне. Если в начале 50-х американские компании выплачивали в виде процентов по кредитам не более одной двенадцатой всех средств, направлявшихся ими на заработную плату, то к началу 90-х эта доля выросла до одной трети. Около 90 процентов корпоративных прибылей после налогообложения расходовалось на выплату банкам процентов по кредитам. Похожая ситуация имела место и в Европе. В Германии с 1980 по 1991 год долг федерального правительства вырос с 38,05 до 243,21 миллиарда немецких марок, отношение его к объему экспорта поднялось с 10,9 процента в 1980 году до 75,3 процента в 1993-м, к объему ВНП - с 2,6 до 16,6 процента, а к валютным резервам - с 43,1 до 368,4 процента. За следующие пять лет, с 1992 по 1997 год, отношение обязательств германского правительства к ВНП еще почти удвоилось, достигнув 30 процентов валового национального продукта. В Бельгии и Италии государственный долг уже превысил размер годового валового национального продукта.
 
Однако резкое изменение экономической конъюнктуры дает возможность отказаться от оценки долговой проблемы как излишне острой и трудноразрешимой. Низкая инфляция позволила резко (с 7 до 4,75 процента годовых) сократить официальные процентные ставки, что ослабило давление на рынок государственных ценных бумаг. На фоне роста американских инвестиций за рубежом долг американских компаний и масштабы активности иностранных инвесторов, владеющих сегодня лишь 13 процентами активов США, перестали служить основанием для отнесения Соединенных Штатов к числу "нетто-должников". Экономический подъем обеспечил резкое увеличение налоговых поступлений и преодоление бюджетного дефицита. Если пять лет назад он достигал 290 миллиардов долларов, или 5 процентов ВНП, то в 1998 и 1999 годах бюджет впервые с конца 60-х был сведен с профицитом, составившим соответственно 39 и 54 миллиарда долларов. При этом суммарные расходы бюджета, составлявшие 20,1 процента ВНП в 1997 году, как ожидается, сократятся до 18,8 процента в 2003-м и 17,7 процента в 2008-м. Европейские страны в преддверии перехода на единую валюту установили максимальные значения государственного долга на уровне 60, а бюджетного дефицита - 3 процентов ВНП, и эти ориентиры вполне достижимы к 2001 году. Таким образом, конец 90-х годов стал первым в послевоенной истории западного мира периодом, когда актуальность проблемы долга снизилась; в то же время, как мы покажем далее, неспособность обслуживания своих финансовых обязательств стала одной из характерных черт новых индустриальных государств, усугубляющей современный кризис в Юго-Восточной Азии.
 
Вследствие этих перемен наметился перелом в тенденциях на фондовом рынке. Если в 70-е и 80-е годы курсовая стоимость акций большинства американских компаний росла медленнее их прибылей и дивидендов, сегодня положение радикально изменилось. По подсчетам экспертов, доходы компаний, входящих в индекс Standard & Poor 500, которые они способны получить в ближайшие пять лет, не превышают сегодня 21 процента их текущей рыночной стоимости. В Италии, Германии, Франции, Великобритании и США отношение рыночной капитализации представленных на бирже компаний к ВНП составило соответственно 22, 25, 38, 93 и 120 процентов ВНП. Если тенденция последних трех лет не прервется, можно предположить, что этот показатель в США вскоре вдвое превысит величину валового национального продукта.
 
На протяжении последних семи лет на фондовых рынках западных стран сохраняется состояние, близкое к ажиотажному спросу. За четыре года индекс Доу-Джонса вырос в три (!) раза - с 3832,08 пункта 30 января 1995 года до более чем 11 тыс. пунктов в мае 1999-го. При этом возросла активность трейдеров (если за весь 1960 год на Нью-Йоркской фондовой бирже было продано 776 миллионов акций, то в 1987 году около 900 миллионов акций переходили из рук в руки каждую неделю, а в октябре 1997 года был зафиксирован рекорд - почти 1,2 миллиарда акций были проданы в течение одного дня) и изменился сам тип инвесторов (к началу 1998 года в США 82 миллиона частных лиц были собственниками акций, причем около половины из них приняло решение о соответствующих инвестициях в течение предшествовавших восьми лет). Только с 1990 по 1995 год в США число взаимных фондов, оперирующих на рынке акций, увеличилось вдвое - с 1127 до 2211, количество счетов, открытых частными лицами, утроилось и составило 70,7 миллиона, а суммарная стоимость принадлежащих им паев выросла в 2,8 раза (с 1,067 до 2,82 триллиона долларов). Кроме того, растущая торговля акциями через Интернет предоставляет новые небывалые возможности для работы на фондовом рынке индивидуальным инвесторам.
 
Несмотря на ряд противодействующих факторов, тенденция к повышению курсовой стоимости акций американских и европейских компаний остается уверенной, а коррекции становятся все менее значительными. Если в 1929-1932 годах стоимость акций упала почти на 90 процентов, в 1974-м - более чем на 50, в 1982 - на 45 процентов, то коррекция в 1987 году не превысила 25, а в 1997-м - 7-12 процентов. Устойчивость роста котировок на фондовых рынках базируется на высоких темпах развития ведущих западных экономик, экспансии высокотехнологичных компаний и тенденции к консолидации в крупнейших секторах рынка.
 
При незначительных размерах основного капитала новые компании обладают гигантской капитализацией. Так, стоимость компании America-on-Line, составлявшая в 1993 году 268 миллионов долларов, сегодня приблизилась к 27 миллиардам долларов.
 
Рост цен на акции подстегивается и процессом слияния и поглощения компаний, принявшим необычайную активность. Если с 1984 по 1991 год в Европе было совершено около 900 слияний и поглощений в промышленном секторе, 141 - в финансовом и 50 - в сфере торговли и распределения, то на протяжении последующих семи лет их общее число превысило 4 тысячи. Характерно, что наименее активными соответствующие процессы оставались в азиатском регионе, где (включая Японию) произошло лишь 2 тысячи слияний, суммарная стоимость которых не превысила 60 миллиардов долларов, то есть 2,5 (!) процента общемирового показателя.
 
К концу 90-х годов экономический бум в постиндустриальных странах серьезно изменил мировую хозяйственную конъюнктуру. Западный мир достиг небывалой независимости как от поставок сырья, так и от импорта традиционной индустриальной продукции, доминируя в производстве информационных ресурсов; в этих условиях жесткая конкуренция на рынке массовых потребительских товаров обострилась до предела. Вследствие перехода на самоподдерживающийся тип развития место важнейшего инвестиционного ресурса занял творческий потенциал личности, а внутренние импульсы к максимальной самореализации во многом заменили экономические мотивы деятельности. Лишенные таких возможностей, индустриальные страны были вынуждены все более активно наращивать инвестиции в поддержание своей конкурентоспособности. Важными факторами в этих условиях становились перенесение относительно примитивных производственных операций в менее развитые страны и все более активная экономия на рабочей силе; однако это свидетельствовало в первую очередь о том, что новые центры индустриализма оказываются не в состоянии на равных конкурировать с постиндустриальными державами.
 
На протяжении последних лет в новых индустриальных странах фактически не производилось собственных оригинальных технологий, это усиливало их зависимость от западных государств. Избранная ими стратегия требовала непрекращающихся внешних инвестиций, так как внутренний потенциал накопления был фактически исчерпан. Стимулируя искусственное недопотребление ради развития экономики, эти страны резко сужали масштабы своего внутреннего спроса, а нараставший выпуск товаров народного потребления все более однозначно ориентировался на внешний рынок. Таким образом, индустриальный мир обрекал себя на полную зависимость от Запада по меньшей мере в двух отношениях: достаточно было резкого сокращения спроса со стороны зарубежных потребителей или значительного снижения экспорта капиталов, чтобы его хозяйственная система оказалась парализованной. И, наконец, летом 1997 года даже не какая-то одна из этих тенденций, а обе одновременно проявились в полной мере, разрушив надежды индустриальных стран на возможность следовать по пути "догоняющего" развития и положив начало не столько последнему экономическому кризису XX века, сколько первому потрясению нового столетия, существенно отличному от спадов и депрессий, которые испытывал западный мир на протяжении последних десятилетий.
 
По пути в никуда: азиатская модель индустриализации
 
Начиная с середины 70-х годов весьма распространенным среди экономистов и политологов стал взгляд на Азию как на один из наиболее перспективных хозяйственных центров. Для этого у исследователей, имелись, казалось бы веские основания. Уже с середины 60-х годов в этом регионе были зафиксированы рекордные темпы экономического роста, удерживавшиеся в течение десяти и более лет подряд и составлявшие от 7 до 8 процентов в год для Таиланда и Индонезии, 8,1 - для Малайзии, 9,4- 9,5 процента - для Гонконга, Южной Кореи и Сингапура и 10,2 - для Тайваня. В большинстве этих стран они не опускались ниже 7 процентов и в 80-е годы, несмотря на радикальный рост цен на нефть и другие сырьевые ресурсы. Результатом этой безудержной экспансии стало снижение доли постиндустриальных держав в мировом ВНП с 72 процентов в 1953 году до 64 процентов в 1985 и 59 процентов - в 1992-м. Между 1991 и 1995 годами восемь из десяти экономик, обнаруживших рост более чем на 50 процентов, были сосредоточены в Азиатско-Тихоокеанском регионе, причем для Китая и Индонезии эти показатели составили соответственно 136 и 124 процента. К началу 1996 года Китай, Япония, Индия, Индонезия и Южная Корея входили в число двенадцати крупнейших экономик мира; помимо них Гонконг, Тайвань, Сингапур и Малайзия входят также в двадцатку лидеров по объему товарооборота (последняя с 19-миллионным населением более чем на 20 процентов превосходит по данному показателю Россию, а Индию - вдвое). На основе различных экстраполяций утверждалось, что восточно-азиатский регион способен был довести свой вклад в мировой валовый продукт до 30 процентов к 2000 году. По другим, совершенно фантастическим прогнозам, к 2050 году новые индустриальные государства Юго-Восточной Азии будут способны обеспечивать до 57 процентов мирового производства товаров и услуг, в то время как страны-члены ОЭСР, включая Японию, смогут претендовать на долю лишь в 12 процентов.
 
Оценивая азиатский опыт индустриализации, нельзя не отметить, что хотя каждая из стран ЮВА приступала к модернизации в разное время (Малайзия, Сингапур и Тайвань - в конце 40-х годов, Южная Корея и Индонезия - в начале 60-х, Китай - в конце 70-х, а Вьетнам и Лаос - на рубеже 90-х), все они повторили путь, характеризующийся односторонней ориентацией на развитие массового производства.
 
При этом быстрый промышленный рост не имел прочного основания в виде значительного внутреннего спроса. Индустриализация в азиатских странах была начата при крайне низком значении валового национального продукта на душу населения. В Малайзии он составлял не более 300 долларов в начале 50-х годов, в разрушенной войной Корее - около 100 долларов в конце 50-х, на Тайване - около 160 долларов в начале 60-х, в Китае в 1978 году - 280 долларов, а во Вьетнаме показатель в 220 долларов был достигнут лишь к середине 80-х. Как следствие, объемы производимой продукции на новых предприятиях серьезно превосходили потребности национального рынка.
 
Однако динамичные показатели промышленного развития не служат однозначным свидетельством быстрого социального прогресса той или иной страны, если таковой не формирует широкие слои экономически активного населения с высоким уровнем жизни. В Юго-Восточной же Азии в течение всего периода ускоренной индустриализации сохранялись крайне низкие доходы работников, причем ситуация усугублялась гигантскими нормами сбережений (для периода 1991-1992 годов составлявшими на Тайване - 24, в Гонконге - 30, в Малайзии, Таиланде и Южной Корее - по 35, в Индонезии - 37, а в Сингапуре - 47 процентов ВНП), не обнаруживающими тенденции к снижению. В подобных условиях важным источником хозяйственного роста стало непрерывное пополнение рядов фабричных рабочих представителями крестьянства, и до тех пор, пока численность занятых в индустриальном секторе могла безостановочно расти, реальных условий для повышения заработной платы не возникало. К началу 90-х годов доля занятых в промышленности в общей численности активного населения выросла в Сингапуре до 51 процента; в Южной Корее - до 48; на Тайване - до 40 процентов. При этом средняя продолжительность рабочего времени в этих странах достигала почти 2,5 тысячи часов в год, хотя в большинстве европейских государств стран она законодательно ограничена 1,5 тысячи часов. Как на ранних этапах индустриального развития, так и в середине 90-х годов страны региона серьезно отставали по уровню оплаты труда промышленных работников.
 
Причины такого положения дел коренятся в желании азиатских лидеров ускоренно вывести свои страны из доиндустриальной эпохи, опираясь на преимущества типично мобилизационной модели развития. Методами достижения подобных целей были избраны сдерживание заработной платы, поощрявшая экспорт управляемая инфляция, а также прямые и косвенные государственные дотации.
 
Таким образом, государства Юго-Восточной Азии развивались экстенсивными методами, представляя собой образцовые индустриальные экономики. Сравнивая роль фактора производительности в общей динамике роста ВНП в различных странах в 50-е - 70-е годы, можно увидеть, что на Тайване при средних темпах роста в 9,4 процента на него приходилось лишь 2,6 процента, в Южной Корее при темпах роста ВНП в 10,3 процента - всего 1,2 процента, в Сингапуре при ежегодном росте в 8,7 процента - лишь 0,2 процента, тогда как, например, во Франции эти показатели составляли 5,0 и 3,0 процента соответственно. Как отмечает П.Крагман, "молодые индустриальные страны Азии, так же как Советский Союз в 1950-е годы, добились быстрого роста главным образом за счет поразительной мобилизации ресурсов... Их развитие, как и развитие СССР в период высоких темпов роста, стимулировалось в первую очередь небывалым увеличением затрат труда и капитала, а не повышением эффективности производства". Подобная политика не могла обеспечить социального благополучия. На протяжении 80-х годов показатель ВНП на душу населения в Таиланде, Малайзии и Индонезии снизился соответственно на 7, 23 и 34 процента по сравнению с аналогичным показателем, рассчитанным для стран "большой семерки" (имеется ввиду относительное снижение одного показателя в сравнении с другим). Несомненно, что будучи основан лишь на внутренних источниках, экономический рост в этих странах неизбежно замедлился и прекратился бы по мере их исчерпания; поэтому важнейшим фактором развития новых индустриальных государств стал массированный приток капитала извне.
 
Начавшийся еще в 60-е годы, он вскоре принял лавинообразный характер. Инвесторы стремились максимально использовать преимущества, связанные с дешевой рабочей силой и привлекательными условиями производства, в силу чего самыми быстрыми темпами росли капиталовложения в наименее развитые азиатские экономики. Так, между 1981 и 1993 годами прямые иностранные инвестиции в Сингапур выросли в 3 раза, в Южную Корею - в 4,5, в то время как капиталовложения в экономику Малайзии только с 1987 по 1992 год увеличились в 9 раз, Таиланда - в 15, а Индонезии - в 16 раз. При этом следует отметить два характерных обстоятельства. Во-первых, рост инвестиций не обеспечивал, как правило, укрепления независимости этих стран от дальнейшего импорта комплектующих и технологий. Масштабы подобной зависимости весьма велики: в 1995 году импорт десяти новых индустриальных стран Азии составил 748 миллиардов долларов, что превосходит импорт Европейского Сообщества, причем большая его часть представлена именно технологическими товарами. Во-вторых, основными инвесторами в новые индустриальные страны Азии оставались индустриальные же государства, и в гораздо меньшей мере - постиндустриальные державы. К середине 90-х годов американские и европейские компании лидировали по объемам инвестиций только в Сингапуре и Южной Корее, тогда как там, где капиталовложения были более рискованными, лидерами оставались Япония и другие страны ЮВА. С 1994 по 1996 год тайваньские и сингапурские инвестиции в страны региона росли на 30 процентов в год, а американские капиталовложения стагнировали, а иногда (например, в Индонезии) даже сокращались.
 
Недостаток капитала (а точнее его недостаточно эффективное использование) потребовал активного вмешательства государства, которое посредством укрепления финансовых институтов, созданных вокруг крупнейших корпораций или отдельных правящих кланов, а также через прямое предоставление банковских кредитов стремилось стимулировать хозяйственный рост и повысить объемы экспорта. Как выяснилось позже, это вызвало самые неблагоприятные последствия - снижение эффективности производства и перегруженность хозяйственной системы краткосрочными кредитами. К 1997 году 30 крупнейших корейских корпораций привлекли кредитов на сумму в 65 миллиардов долларов, что составляло на тот момент 39 процентов ВНП страны.
 
Драматизм сложившейся к середине 90-х годов ситуации состоял прежде всего в том, что высокие нормы накопления сковывали развитие внутреннего рынка, в результате чего экономики стран Юго-Восточной Азии не могли даже поддерживать достигнутый уровень развития без наращивания экспорта и постоянного притока инвестиций извне, при этом возможности мобилизации внутренних ресурсов оказались близки к исчерпанию.
 
Внешняя торговля также не могла стать панацеей, какой она выступала прежде. Отношение объемов экспорта к ВНП достигло значений, свидетельствующих о явно гипертрофированной зависимости региона от внешнего рынка; достаточно сказать, что в 80-е годы экономический рост Южной Кореи и Тайваня на 42 и 74 процента соответственно был обусловлен закупками промышленной продукции этих стран со стороны одних только США. В отличие от развитых стран, где доля поставляемой на экспорт продукции составляет не более 7-8 процентов, в азиатских государствах она достигает намного больших значений- 21,2 процента в Китае, 21,9 в Индонезии, 24,4 на Филиппинах, 26,8 в Южной Корее, 30,2 в Таиланде, 42,5 на Тайване, 78,8 в Малайзии. При этом зависимость стран ЮВА от постиндустриального мира приобрела явно диспропорциональный характер. Доля, приходящаяся в экспорте большинства из них на США и Западную Европу, составляет, как правило, от 45 до 60 процентов, в то время как торговый оборот развитых держав лишь в малой мере ориентирован на новые индустриальные страны Азии (соответствующая доля для Франции и Италии составляет 4,3 процента, Германии - 5,5, Великобритании - 7,7, а США - 16,3 процента). И, наконец, нельзя не видеть, что в 1995-1996 годах рост поставок из Азии стал замедляться.
 
Несмотря на впечатляющий прорыв в ряды индустриальных держав, государства Юго-Восточной Азии не смогли заложить фундамент перехода к постиндустриальному типу развития, предполагающему высокие уровни потребления населения и широкое распространение постматериалистической мотивации, основанной на стремлении работников к самореализации, а не материальных стимулах.
 
Если принять в качестве критерия стандартов потребления, близких постиндустриальным, сумму годового дохода в 25 тысяч долларов на семью, то сегодня 79 процентов таких семей приходятся на развитые страны. Средний класс в новых индустриальных государствах также крайне малочислен: в Индонезии к нему относят не более 4 процентов населения, в Таиланде - около 7,6, а в Южной Корее - от 10,5 до несколько более 11 процентов, и одно только это делает сомнительной возможность устойчивого хозяйственного роста в этих странах.
 
Не менее острой остается и зависимость государств региона от остального мира в области образования. В условиях низкого уровня жизни образованность не воспринимается в качестве значимой ценности, а творческая деятельность не может стать органичной и настоятельной потребностью. Если во Франции 44, а в США - до 65 процентов выпускников школ поступают в высшие учебные заведения, то в Малайзии этот показатель остается на уровне 12 процентов. Так как при этом большая часть студентов учится в технических вузах и не получает всесторонней университетской подготовки, молодые специалисты могут успешно работать в сфере использования западных технологий, но не создавать новые; как следствие, в Японии, не говоря о других странах региона, на протяжении всех послевоенных десятилетий фактор повышения квалификации работников оставался последним среди десяти наиболее важных составляющих экономического роста. Нерешенность во всех странах региона важнейших задач, жизненно необходимых для формирования основ постиндустриального общества, обусловила неизбежный застой и спад в их хозяйственной динамике.
 
На наш взгляд, определяющей особенностью начавшегося в 1997 году кризиса является то, что он представляет собой кризис индустриального хозяйства в постиндустриальную эпоху, со всей определенностью показывающий, что сегодня развитые страны вполне могут обойтись без "третьего мира", в то время как "третий мир" не способен развиваться на собственной основе. Важнейшими причинами кризиса стали, как мы уже отмечали, узость национальных рынков стран Юго-Восточной Азии, неспособность их к самостоятельному формированию технологической стратегии и крайняя зависимость от притока иностранных инвестиций. Поводом же оказалась финансовая дестабилизация, вызванная трудностями рефинансирования внешнего долга и невозможностью поддерживать стабильный курс национальных валют в большинстве стран региона.
 
Волна финансового кризиса началась с девальвации тайского бата в августе 1997 года. В течение месяца последовало обесценение национальных валют в Южной Корее, Индонезии, Малайзии и на Филиппинах. Резко упали цены на недвижимость; в одном только Бангкоке с конца 1995 года оставались невостребованными жилые и офисные помещения общей стоимостью в 20 миллиардов долларов. При этом граждане, стремившиеся снять свои вклады в банках и инвестиционных фондах, не могли сделать этого, так как средства были вложены в разнообразные промышленные и строительные проекты. В течение считанных месяцев от благополучия азиатских стран не осталось и следа.
 
Однако особо следует остановиться на том, что кризис 1997 года, начавшийся на периферийных рынках, не оказал существенного влияния на глобальную финансовую стабильность. Значимость потрясений осени 1997 года, которые многие аналитики по горячим следам поспешили сравнить с событиями, имевшими место за десять лет до этого, отнюдь не оказалась столь велика. Снизившись с 21 по 27 октября с 8060 до 7161 пункта, то есть несколько более чем на 11 процентов, индекс Доу-Джонса вернулся к прежним позициям исключительно быстро: менее чем через полтора месяца, 5 декабря, он достиг уровня в 8149 пунктов и завершил год на отметке 7908 пунктов - почти на 23 процента выше уровня закрытия 1996 года. В Европе также не было зафиксировано никаких катастрофических последствий азиатского краха.
 
К началу 1998 года появилась возможность оценить воздействие азиатского кризиса на западные финансовые рынки и экономику постиндустриального мира в целом. Во-первых, существенно снизились цены на рынках сырьевых и промышленных товаров, что было обусловлено девальвацией азиатских валют и снижением спроса на сырье. Уже на этом этапе стало очевидным, что следующей жертвой катастрофы должна стать Россия, экономика которой полностью зависит от экспорта энергоносителей и сырья. Во-вторых, оказалось, что зависимость постиндустриальных экономик от экспорта в Азию существенно преувеличена; при этом его сокращение фактически не коснулось высокотехнологичных производств. В-третьих, и это следует отметить особо, выявилась высокая степень подвижности (volatility) и непредсказуемости финансовых рынков развитых стран. Если, например, в 1995 году средние ежедневные колебания цен закрытия индекса Доу-Джонса составляли 20,8 пункта при среднем значении индекса в 4215 пунктов (0,45 процента), то в 1997 году они достигли 79,0 пункта при средней величине индекса в 7639 пунктов (1,02 процента).
 
Следующее действие драмы началось летом 1998 года. Достигнув максимума в 9338 пунктов 17 июля, индекс Доу-Джонса упал к 31 августа до 7539 пунктов, снизившись несколько более чем за месяц почти на 20 процентов. Причиной тому стали финансовые проблемы России, фактически полностью выключенной из мировых финансовых и торговых потоков, но весьма значимой в политическом аспекте. Уязвимость сформировавшейся в ходе десятилетних реформ олигархической системы в полной мере проявилась в августе, когда государство отказалось от своих долговых обязательств, за чем последовал крах большинства крупных банков, рубль подешевел в 4 раза, а фондовый индекс РТС снизился более чем в 12 раз (с 571 пункта в ноябре 1997 года до менее чем 46 в сентябре 1998-го). К власти пришло поддерживавшееся коммунистическим большинством парламента правительство во главе с Е.Примаковым, а суммарные убытки, понесенные западными инвесторами, составили около 100 миллиардов долларов. К этому времени распространилось мнение, что "азиатский кризис, выйдя за пределы малых стран и поразивший Японию, Латинскую Америку и государства бывшего советского блока, затронул почти половину мировой экономической системы".
 
Однако и в этот раз большинство западных рынков избежали серьезного воздействия кризиса. Уверенный рост американской экономики во втором полугодии 1998 и первом квартале 1999 года привел к достижению индексом Доу-Джонса 11-тысячного рубежа. В европейских странах успехи были более скромными - в первой половине 1999 года установить новое рекордное значение удалось только французскому фондовому индексу, - что объясняется началом вооруженного конфликта в Косово, нерациональной экономической политикой социал-демократического правительства в Германии, замедлением роста в Англии и общей слабостью введенной с 1 января 1999 года единой европейской валюты. Наиболее симптоматичным событием нынешнего года стала реакция рынков постиндустриальных стран на кризис в Бразилии и девальвацию реала, а вернее отсутствие таковой. Тем самым было de facto признано, что пертурбации на развивающихся рынках фактически не способны нанести американской и европейской экономикам существенного вреда. В результате в диспуте между теми, кто предвидел неизбежное падение рынков и мировую финансовую дестабилизацию, и теми, кто рисовал перспективы беспрецедентно быстрого роста фондовых индексов на достаточно отдаленную перспективу, к лету 1999 года победа осталась за вторыми.
 
Два года, прошедшие с момента девальвации тайского бата, со всей ясностью показали, что в современных условиях нормальное функционирование и эффективное развитие мировой постиндустриальной системы возможно даже при хозяйственной дестабилизации в других регионах планеты. При этом дестабилизирующие факторы видятся нам не в действиях финансовых спекулянтов, а в глубинных основах модели "догоняющего" развития на базе заимствованных технологий и поощрения производства, ориентированного на экспорт продукции в развитые страны. В связи с этим финансовая поддержка оказавшихся в кризисной ситуации государств, представляется нецелесообразной и даже опасной.
 
Налицо второй системный кризис индустриальной модели экономического развития, который представляет собой уже не прелюдию общего кризиса индустриального общества, а непосредственно процесс его упадка.
 
Конец XX века стал, таким образом, не только временем расцвета постиндустриальной цивилизации, но и периодом переосмысления соотношения между ней и остальной частью человечества. Анализ складывающихся тенденций не может не убеждать в радикальном изменении баланса экономических сил в преддверии нового тысячелетия. Основы исключительного положения ведущих постиндустриальных держав сегодня как никогда прочны, а возможности достижения такового иными странами абсолютно иллюзорны.
 
Причиной этому стал глобальный кризис индустриальной цивилизации. В последние годы в западных странах сложились все необходимые предпосылки для резкого снижения роли индустриального сектора хозяйства, а в лице работников интеллектуального труда возник новый класс, способный отодвинуть на позиции малозначимой социальной группы традиционный пролетариат, носителя индустриальной идеологии. Как следствие, резко возросла зависимость мировой периферии от центра, и тем самым имевшему в прошлом самостоятельное значение промышленному производству нанесен мощный удар в планетарном масштабе. Роль основного фактора хозяйственного прогресса переходит к информации и знаниям, обеспечивающим в настоящее время львиную долю успеха той или иной экономики на мировой арене. Именно они выступают тем стратегическим товаром, на который предъявляется наибольший спрос, обладающий при этом наименьшей ценовой эластичностью. Широко распространив информационные технологии и сделав их неотъемлемым элементом современного производства, постиндустриальные страны могут диктовать цены на этот вид продукции, что увеличивает пропасть между ними и остальным миром, где государства, специализирующиеся на производстве промышленной продукции, оказываются в том же положении, в какое во второй половине 70-х попали производители природных ресурсов, наивно полагавшие, что спрос на их продукцию никогда не сократится. Ориентируясь на развитие личностей своих граждан, фактически не ограничивая пределы производительного и непроизводительного потребления, экспортируя товары и услуги, располагаемое количество которых не сокращается при росте объемов продаж, постиндустриальные страны находятся сегодня в иной экономической реальности, чем остальной мир.
 
Однако нельзя забывать, что хотя индустриальные и доиндустриальные порядки повержены, они не исчезли. Большая часть человечества по-прежнему движима экономическими мотивами и занята в аграрном и промышленном производстве. Опыт последних лет со всей очевидностью показал, что соответствующие страны, каких бы видимых успехов они ни достигали, не способны на основе собственных усилий войти в сообщество постиндустриальных держав. Более того, сегодня становится ясно, что даже активная технологическая и инвестиционная "накачка" индустриальных стран не делает их постиндустриальными и не порождает нового социального порядка, который устанавливается сегодня в Соединенных Штатах и странах Европейского союза. При этом расширяется не только хозяйственная, но и гуманитарная пропасть между двумя мирами, а готовность относительно отсталых стран отстаивать сегодня под лозунгами национальной и культурной идентичности свое право на отсталость, не сильно отличается от той, с какой в прошлом веке они защищали свое право называться величайшими державами планеты.
 
Важнейшей проблемой современного мира, и в этом также состоит один из уроков последнего десятилетия, становится выбор оптимального типа взаимодействия между постиндустриальным центром и индустриальной периферией. Сегодня, как никогда ранее, заметно, что изменившая хозяйственная реальность не дополняется соответствующими переменами в глобальной политической стратегии западных стран. Обособившись и обретя почти абсолютную независимость от монопольных владельцев сырьевых ресурсов в 70-е годы и от поставщиков дешевой рабочей силы и массовых потребительских товаров в 90-е, западный мир со все большей охотой дает себя вовлекать и вовлекается сам в политические процессы, разворачивающиеся в самых экзотических частях света. Между тем, на наш взгляд, избранная постиндустриальными странами стратегия относительной хозяйственной самодостаточности должна дополняться следованием аналогичному императиву и в политической сфере. Вряд ли стоит сегодня смешивать то, что эти страны могут сделать для процветания (истинного или кажущегося) остального мира и то, что им следует предпринимать в этом направлении. Меры, кажущиеся политикам способствующими экспансии постиндустриального порядка, такие, например, как предоставление массированной финансовой помощи Юго-Восточной Азии, предотвращение гуманитарных катастроф в Африке или военное вторжение в Югославию с целью свержения тоталитарного режима, способны в самом ближайшем будущем стать причиной еще большего отдаления развивающихся стран от Запада и обострения противоречий между ним и остальной частью человечества.
 
Достижение западными странами беспрецедентных экономических успехов не должно вызвать у их лидеров головокружения от успехов. Сегодня, как и вчера, укрепление стабильности самого постиндустриального мира должно оставаться основным приоритетом их деятельности. Искусственному поддержанию конкурентоспособности азиатских экономик, продукция которых оказывает давление на рынки развитых государств, следует предпочесть отказ от иллюзий возможности построения в глобальном масштабе социально ориентированной рыночной экономики. Широкомасштабная помощь странам "четвертого мира", поддерживающая не столько их голодающих граждан, сколько способность их правителей чувствовать себя независимыми, должна быть урезана ради обеспечения населения самих постиндустриальных стран необходимыми возможностями в области образования и здравоохранения. Даже военные рейды против Сербии не приблизят краха режима Милошевича в той мере, в какой это способен сделать он сам, неспособный к построению эффективной экономики и окруженный союзниками типа России.
 
Никогда ранее ни социальная риторика, ни политические действия западных стран не были столь не согласованными с тенденциями, задаваемыми реальным ходом хозяйственного прогресса, чем сегодня. С одной стороны, постиндустриальные державы с достойной лучшего применения активностью пытаются политическими и идеологическими средствами установить порядок, с легкой руки К.Поппера часто называемый "открытым обществом". С другой стороны, все основные тенденции их собственного экономического и социального развития свидетельствуют, что последние несколько десятилетий стали периодом быстрого нарастания их обособленности от остального мира, максимальной замкнутости внутри самих себя. Покровительственные насмешки, которые западные социологи адресуют сегодня бывшим лидерам коммунистического блока, попытавшимся поставить идеологию над реальными хозяйственными процессами, могут показаться вполне невинными по сравнению с тем, как посмеется история над ними самими, наивно полагающими, что их нынешнее могущество может преобразовать весь мир, причем против его собственной воли, не будучи при этом безвозвратно утрачено.
 
За последние тридцать лет мир радикально изменился. Но что изменило его? Освободительные движения в развивающихся странах? Усилия стран ОПЕК, пытавшихся оспорить хозяйственное доминирование США и Европы? Экономический рост в Юго-Восточной Азии, превративший Страну восходящего солнца в Страну заходящего индекса? Реформы Горбачева, подарившего Восточной Европе свободу, а Германии - ее историческую целостность? На наш взгляд, все эти события либо явились неудачной попыткой воздействовать на направление развития западного мира, либо стали следствием такого развития, продемонстрировавшего не только превосходство постиндустриальной модели над всеми прочими, но и невозможность выживания доиндустриальных по своей сути режимов в современных условиях. Именно хозяйственный и социальный прогресс, сделавший США и ведущие страны Европы постиндустриальными державами, а значительную часть их граждан - носителями постэкономических по своей сути ценностей, обеспечил те эпохальные перемены, современниками и участниками которых мы оказались. Если бы проводимая западными правительствами политика учитывала это обстоятельство в полной мере, она не была бы такой, какой мы ее видим сегодня.
 
Упаси нас Бог выступать за полное прекращение помощи развивающимся странам или безучастное наблюдение за попранием прав человека. Мы лишь хотим отметить, что в современных условиях постиндустриальные державы являются не только средоточием невиданной экономической и финансовой мощи, но в то же время, о чем почти никогда не говорят социологи, и потенциальным источником беспрецедентной дестабилизации, внутри них зреют те же противоречия, которые уже проявились достаточно явно на международной арене: нарастает разрыв между новым классом носителей знания и отчужденными слоями населения, чьи ориентиры вполне материалистичны, а цели - недостижимы. Новое социальное расслоение, ставшее столь же естественным следствием постиндустриального прогресса, как и кризис индустриальной модели, более фундаментально, а соответственно и более опасно, нежели все ранее имевшие место в истории формы классовых различий. Между тем следует иметь в виду, что если в случае экономической дестабилизации азиатских стран, политических кризисов в Восточной Европе или гуманитарной катастрофы в Африке возврат к относительной стабильности может быть осуществлен достаточно быстро, то в условиях, когда источником потрясений окажется сам развитый мир, деструктивные тенденции примут совершенно иной размах. Если признать неоспоримым фактом, что именно технологический и хозяйственный прогресс, достигнутый в рамках западного мира за последние десятилетия, преобразовал современную цивилизацию, то следует согласиться и с тем, что внутренняя стабильность постиндустриальных держав является сегодня основным залогом общемирового прогресса.
 
Сегодня постиндустриальная система обрела черты завершенности; не свободная, разумеется, от острых противоречий, она развивается на собственной основе по вполне определенным законам. И, каким бы ни стал мир в следующем столетии, несомненно одно: он окажется моноцентричным миром, черты которого будут однозначно заданы направлением развития постиндустриальной цивилизации.
 

 
***
Адрес составителя рассылки - ant1648@hotmail.com


http://www.citycat.ru/
E-mail: citycat@citycat.ru

В избранное