Взгляд из дюзы: Фантастика

  Все выпуски  

Взгляд из дюзы: Фантастика : жизнь Франкенштейна в кино XX века (окончание)


Информационный Канал Subscribe.Ru

"Взгляд из дюзы" - Взглянем вместе!

Отягощенные злом
История темы "Франкенштейна" в кинематографе XX века

© Сергей Бережной, 2003

 

[ Окончание. Начало смотрите здесь ]
 

В том же 1992 году Коппола выпустил на экраны "Дракулу Брэма Стокера". Эксперимент, по общему мнению, обернулся впечатляющим успехом. Коппола, вдохновленный этим достижением, взялся новую версию второго из классических киноужастиков – но на этот раз не как режиссер, а как продюсер. Сценарий фильма "Франкенштейн Мэри Шелли" ("Mary Shelley's Frankenstein", 1994) написали Фрэнк Дарабонт (создатель "Побега из Шоушенка" и "Зеленой мили") и Стивен Лэйди, а постановщиком был приглашен Кеннет Брана – питомец Шекспировского театра, глубоко знающий и понимающий все нюансы подлинной драматургии, умеющий вписать сильный характер в любой сюжет... Ему нужно было только найти повод для вдохновения в трагической истории Виктора Франкенштейна.

Кеннет БранаИ Брана такой повод нашел – судя по тому, что его "Франкенштейн " смотрится с подлинно шекспировскими трагизмом и глубиной, диалоги насыщены почти мильтновским философским размахом, а мастерская операторская работа Роджера Пратта создает поразительно изысканный изобразительный ряд, который подчеркивает все драматургические нюансы истории...

Несмотря на заключенную в названии фильма декларацию верности первоисточнику, его создатели не отказали себе в удовольствии привлечь в сюжет мотивы, прижившиеся в кино начиная еще с фильмов Уэйла. В книге Шелли чудовище потребовало, чтобы Франкенштейн создал для него подругу, но Виктор, поначалу согласившись, затем категорически отказался – что привело к гибели Клерваля и Элизабет. По сюжету фильма Виктор после казни Жюстины и гибели Элизабет все-таки создает Невесту – не для умиротворения Существа, но надеясь вернуть к жизни свою любовь. Однако стоит возрожденной девушке понять, что с ней произошло, как она в отчаянии разбивает над головой керосиновую лампу и гибнет в огне...

Фильм Копполы и Браны вообще отличает повышенная трагедийность, для которой роман Мэри Шелли дает множество поводов. И одержимость Франкенштейна работой, и безнадежные поиски Созданием хотя бы крох человеческого тепла, и беззаветная любовь Элизабет – все это в книге было, а создатели фильма эти мотивы усилили и возвысили. Кеннет Брана сам сыграл Франкенштейна, роль его отца досталась Иэну Хольму, Хелена Бонэм Картер создала совершенно изумительный образ Элизабет, а Роберт Де Ниро стал Существом, воплотившим все философские противоречия этой истории...

Мать Виктора умирает, рожая его младшего брата, и с этого момента юноша воспринимает смерть как личного врага. В университете Ингольштадта он встречает профессора Вальдмана, который когда-то работал над оживлением мертвой материи, однако задумался о нравственной стороне этой темы и отказался от дальнейших опытов. Несмотря на его предупреждения, Франкенштейн продолжает его работу. Во время эпидемии холеры Вальдман погибает – его убивает невежественный нищий калека, который думает, что это именно доктора заражают народ. Потрясенный этой трагедией, Франкенштейн решается на эксперимент, для которого он использует снятое с виселицы тело того же калеки и мозг гениального Вальдмана (кстати, еще один традиционный только для кино мотив – Шелли ничего не пишет о том, откуда взялся мозг Существа), соединяя тем самым в одном теле убийцу и его жертву...

Акт творения, описанный у Шелли мимоходом и скупо, – одна из самых эпических сцен фильма: полуобнаженный Виктор, больше похожий не на ученого, а на античного героя, мечется по огромному чердаку, перекатывая огромный котел, запускает в воду электрических угрей, вонзает электроды и разряжает огромные лейденские банки в пока еще мертвое тело... Темп нарастает, напряжение захватывает... ничего. Но в тот момент, когда надежда почти оставляет Виктора, происходит чудо: судороги сотрясают котел. "Оно живет!" – кричит Виктор, повторяя слова, впервые прозвучавшие в 1931 году. Создание дышит, пытается двигаться... Но измотанный Франкенштейн делает роковую ошибку – и его Создание запутывается в растяжках сложной механики лаборатории и, кажется, задыхается. Виктор, обессиленный и растерянный, падает без сил...

Но Создание оживает, выбирается из лаборатории и, облаченное в первый попавшийся балахон, бредет по улицам Ингольштадта. Перепуганные горожане нападают на уродливого безмолвного незнакомца, обвиняя его в распространении холеры. Создание ничего не понимает, но сопротивляется, чем вызывает еще большую враждебность. В конце концов, оно выбирается за городскую стену. Спрятавшись в сарае рядом с домом слепого крестьянина, оно жадно наблюдает за жизнью его семьи и постепенно учится говорить, читать, даже играть на флейте... Из дневника Франкенштейна, найденного в складках балахона, оно узнает тайну своего происхождения.

Но первая же попытка выйти к этим людям, которых Создание считало почти родными и которым тайно помогало, заканчивается кошмаром. Оно опять вынуждено бежать – на этот раз окончательно озлобленное людской неблагодарностью. Теперь целью его жизни становится встреча со своим создателем – и отомщение.

Пожалуй, в этих эпизодах фильм наиболее близок к первоисточнику – если не по букве, то по духу. Не бесконечные и безмолвные страдания героя Бориса Карлоффа, не звериные повадки монстра в исполнении Кристофера Ли – но горькие обвинения, брошенные Франкенштейну, и вызов человечеству, отвергшему изгоя.

Почти половина романа Шелли – это монолог Создания. В фильме от него осталось всего несколько фраз, плюс дюжина реплик, дописанных сценаристами... Тем не менее, Де Ниро вполне удалось сказать с экрана все, что было нужно и важно.

После того, как Создание убивает маленького Уильяма и Виктор находит убийцу своего брата на альпийском леднике, между ними происходит тот самый диалог.

- Где же моя душа? – сурово спрашивает Существо. – Или, создавая меня, об этой малости ты забыл?..

Согласитесь, душа – это гораздо больше того, что можно требовать от человека. Но для Создания Виктор гораздо больше, чем человек. Он – Творец. В романе чудовище десятки раз говорит Франкенштейну: раз ты меня создал, значит, ты в ответе передо мной. Этот рефрен сведен в фильме буквально к паре фраз, которые выводят тему на уровень диалога Демиурга и созданной им живой Материей.

Виктор Франкенштейн познал неудачу, но не ощутил нравственного поражения. Он по-прежнему был убежден, что поиск победы над смертью оправдывает его опыты, что его цель – превыше всего. Это – его великий дар людям.

Так бы оно и было – если бы не последствия, к которым привели его труды, если бы не горестный демон, выпущенный им в мир, если бы не смерть Уильяма, Жюстины, Элизабет, отца... Именно за это Франкенштейну и предстоит ответить – ответить перед своей совестью.

Роберт де Ниро в фильме Франкенштейн (1994)Де Ниро в роли Создания не перетягивает на себя ни эмоциональную, ни смысловую нагрузку фильма: его задача - заставить Виктора пройти через искупление. Он - тот крест, который выстругал для себя Франкенштейн, чтобы на своем опыте убедиться: человек может стать богом, но превращение в бога - это боль, боль, боль, и ничего кроме...

А есть ли вообще что-нибудь по ту сторону этой боли? Величавое равнодушие божества? Право карать, миловать и награждать? Познание Истины, которая и есть бог? Или просто вечное развлечение Демиурга - порождение новых сущностей, в которых даже он сам, экспериментатор хренов, не может отделить Добро от Зла?

А с другой стороны вопроса – мы, Создания, не наученные отвечать за свои поступки, и постоянно требующие, чтобы Творец принял эту ответственность на себя. И упорно не слышащие его недоуменного вопроса: а с какой стати?

Вся конструкция романа и фильма ставят Виктора Франкенштейна в нечеловечески сложную ситуацию: он одновременно и творец-Демиург, и тварная Материя. Как Демиург он должен пренебречь ограничениями, которые присущи Материи. Именно так он поступает, когда пытается вернуть к жизни Элизабет. Но будучи одновременно частью мира Материи, он не может игнорировать свойственные именно этому миру нравственные понятия, прежде всего – ответственность за то, что он сделал. Именно поэтому он и преследует свое Создание во льдах за Северным полярным кругом, пытаясь если не исправить содеянное, то хотя бы искупить...

Здесь и встречает его другой фанатик – рвущийся к Северному полюсу капитан Уолтон. История Франкенштейна смиряет его неукротимость, напоминает о существовании границ, за которыми подвиг становится преступлением. Он уже давно решил, что открытие полюса стоит жизни – его собственной и всей команды. Вопреки стихии. Вопреки бунту...

Глядя на пылающий на льдине погребальный костер Франкенштейна и его Создания, Уолтон не просто решает вопрос "быть или не быть" ему на полюсе. Он выбирает между двумя путями – Демиурга и Материи.

Я совершенно не люблю ответ, который выбрал Уолтон. Этот ответ слишком однозначен, чтобы быть правильным.

Во всяком случае – для меня.

 

Эпилог

Для человека двадцатого века – а теперь и для человека века двадцать первого – имя Франкенштейна стало нарицательным. Трудный и архаичный для современного читателя роман Мэри Шелли кинематограф сделал достоянием массовой культуры и массового сознания. При этом сюжет, тема, идея, урок романа то извращались, то игнорировались, то толковались наново, то восстанавливались в якобы первоначальном смысле... который, впрочем, ушел в прошлое вместе с эпохой высокого романтизма.

Франкенштейн – остался. Кино делало его то незадачливым гением, то безумным ученым, то расчетливым убийцей, то чудовищем, то жертвой. Каждое такое изменение (или почти каждое) отражало перемену господствовавших в обществе взглядов на то, что движет этот мир в будущее. На прогресс. На науку. На перемены вообще...

По большей части, люди боятся перемен. Наивная вера во всесилие науки погибла в мировых войнах, электрическая лампочка и высадка на Луну не решили социальных и экономических проблем, а достигнутые Европой относительные благополучие и достаток породили зависть всего "третьего мира", которая отозвалась взрывом 11 сентября...

"Все к лучшему" – давно уже не лозунг, оптимизм – давно не руководство к действию.

Образ Франкенштейна впитал в себя неизбежное зло, которым отягощен каждый решительный шаг за грань привычного.

Этот шаг всегда необходим – потому что, во-первых, остановка означает застой и смерть, и, во-вторых, потому что невозможно обнаружить грань, не переступив ее.

Этот шаг всегда опасен – ибо за гранью привычного лежит неизвестность.

Этот шаг всегда требует мужества и готовности платить за риск.

Франкенштейн – это воображаемый разведчик, которого человечество посылает проверить, насколько велика может быть плата за тот или иной решительный шаг. Как и любой, кто берется за необходимую, но чертовски грязную работу, он не может требовать, чтобы мы его бурно любили. Напротив – скорее уж мы его с восторгом и рвением осудим, забросаем камнями, отдадим гильотине...

Но проверять нравственную цену прогресса опытом Франкенштейна как минимум гуманнее, чем осознавать то же самое с помощью опытов доктора Менгеле, который с такой готовностью платил за этот прогресс чужими жизнями.

А еще Франкенштейн сотворил Чудовище – вечно живое напоминание о цене, которая неизбежно должна быть (и непременно будет) заплачена каждым из нас за любой наш опрометчивый шаг.

Что там у нас на очереди? Клонирование? Генное конструирование? Искусственный интеллект?..

Нам снова нужна ваша виза, господин Франкенштейн из Женевы.





http://subscribe.ru/
E-mail: ask@subscribe.ru
Отписаться
Убрать рекламу

В избранное