Эконометрика

  Все выпуски  

Эконометрика - выпуск 935


"Эконометрика", 935 выпуск, 24 декабря 2018 года.

Здравствуйте, уважаемые подписчики!

*   *   *   *   *   *   *

О развитии судьбоносных событий в статье "Революция 1905 -1907. Как это было на самом деле?".

Кандидат сельскохозяйственных наук В.А. Родионов в статье ""Крамольный" Тимирязев" рассказывает о жизни и взглядах замечательного ученого нашей страны.

Помещаем статью К.А. Тимирязева "Красное знамя".

Все вышедшие выпуски доступны в Архиве рассылки по адресу subscribe.ru/catalog/science.humanity.econometrika.

*   *   *   *   *   *   *

Революция 1905 -1907. Как это было на самом деле?

Конец 1904 - начало 1905 г. было временем нарастания политического кризиса в России. Причинами его являлись: вызванное набирающим силу процессом модернизации кардинальное изменение имущественного, социального и морального состояния значительной части населения страны (преимущественно дворянства и городских слоев), отрыв их от традиционной системы связей, делавший их маргиналами, как во внешних, так и во внутренних проявлениях, развал привычного уклада жизни. Попытки царизма проводить, экономические преобразования, сохраняя традиционные основы жизни, лишь усугубляли ситуацию, превращая страну в клубок старых и новых противоречий, а неопределенность курса лишала самодержавие последней опоры, отторгая от него даже консервативное дворянство. Не менее серьезное значение, чем сословно-классовые, имели на просторах огромной Российской империи и национально-религиозные противоречия. В общее ощущение неустроенности вносили свою лепту и набиравшие силу тендерные противоречия.

Со времен Александра III Россия стояла перед ключевым выбором: либо дальнейшая модернизация и уничтожение препятствовавших ей самодержавия и общины, либо отказ от конкуренции с Западом и постепенная утрата национального суверенитета. То, что в течение четверти века страна смогла прожить, в рамках этой альтернативы, отражало не силу власти, а слабость ее оппонентов. Но к началу XX в. оппозиционное движение вышло из кабинетов и переместилось на улицы. Под воздействием оживления в обществе и в силу тяжелого социально-экономического положения пришли в движение вслед за интеллигенцией и рабочие массы столицы, решившие заявить властям в особой петиции о своих проблемах.

Император Николай 2

Обращение к царю готовилось в "Собрании русских фабрично-заводских рабочих С. Петербурга" под руководством Г. А. Гапона. Разгоревшийся в начале января 1905 г, конфликт между администрацией Путиловского завода и рабочими из-за несправедливого увольнения нескольких человек ускорил подготовку петиции и вызвал широкое стачечное движение, в которое было вовлечено от 110 до 150 тыс. человек (примерно 90% всего пролетариата столицы).

Личность в истории:

Гапон Георгий Аполлонович (1870-1906) - политический деятель, священник (с 1896 г.). Из зажиточной крестьянской семьи. В 1883-1885 гг. учился в Полтавском духовном училище. С 1902 г. священник 2го убежища Московско-Нарвского отделения Общества попечения о бедных и больных детях и законоучитель Детского приюта трудолюбия святой Ольги. В том же году был отстранен Синодом от своих обязанностей за "моральную греховность", В 1903 г. организовал в чайной-читальне рабочий кружок для "самопомощи" и "взаимопомощи", добился поддержки В. К. Плеве и С. В. Зубатова, поскольку декларировал в качестве своих целей исключительно мирные, просветительские задачи. Г. А. Гапон приобрел широкую популярность среди рабочих. С февраля 1904 г. - руководитель "Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт Петербурга" (до 8 тыс. членов). 8 января 1905 г. известил власти о предполагаемом мирном шествии. После расстрела демонстрации 9 января 1905 г. вечером под чужой фамилией уехал из Петербурга. В марте 1905 г. был уволен со службы, лишен сана и исключен из духовного звания. С января 1905 г. - в эмиграции. В Женеве вступил в РСДРП, в мае 1905 г. вышел из РСДРП, вступил в партию эсеров, однако вскоре был исключен "за политическую безграмотность". 17 октября 1905 г. вернулся в Петербург. Одновременно в газете "Русь" появилась статья с разоблачением Г. А. Гапона как агента полиции. 28 марта1906 г. по решению ЦК партии эсеров и по приказу Е. Ф. Азефа П. М. Рутенберг с рабочими-эсерами повесили Г. А. Гапона на даче на станции Озерки под Петербургом.

Составленная рабочими петиция носила не исключительно пролетарский, а скорее общедемократический характер. В ней нашли отражение как экономические требования трудящихся (отмена выкупных платежей, "постепенная передача земли народу", 8-и часовой рабочий день, "немедленное" повышение заработной платы и т. п.), так и политические требования (например, "объявление свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, свободы собраний, свободы совести в деле религии", амнистия политзаключенным, "ответственность министров перед пародом" и проч.). Гапону и другим общественным деятелям не удалось убедить власть в мирном характере народного движения.

Император уехал в Царское Село, а в Петербурге началась выработка военных мер противодействия участникам шествия. Направившиеся утром 9 января 1905 г. к Зимнему двору рабочие, несшие иконы, хоругви и портреты царя и царицы, были встречены залпами ружей и атаками кавалерии. Согласно официальным данным, в тот день погибло 96, и было ранено 333 человека. Социал-демократическая оппозиции привела другие сведения о потерях - более тысячи человек убито, несколько тысяч ранено. После "кровавого воскресенья" стали сооружаться баррикады, захватывались оружейные мастерские, расширилось стачечное движение. Всего в январе 1905 г. стачки, сопровождавшиеся иногда вооруженными уличными боями, произошли в 66 крупнейших городах страны. В них участвовало около 500 тыс. фабрично-заводских рабочих.

Пытаясь справиться с нараставшим революционным движением, правительство избрало путь лавирования, сочетая методы репрессий и умеренных уступок. В рескрипте на имя нового министра внутренних дел А. Г. Булыгина от 18 февраля 1905 г. царь заявил о намерении привлекать "избранных от населения людей к участию в предварительной разработке законодательных предположений" и поручал министру руководить Особым совещанием по подготовке соответствующего проекта преобразования системы управления. Вышедший вместе с рескриптом царский манифест, наоборот, делал упор на усиление карательных мероприятий, призывая "благомыслящих людей" поддержать правительство "в разумном противодействии смуте".

Большое влияние на Николая II и на появление этих двух документов оказал террористический акт боевой организации эсеров в отношении великого князя Сергея Александровича (4 февраля). Работа булыгинского особого совещания совпала с периодом нарастания революции и активизации деятельности социал-демократических сил. Они по-разному оценивали сложившуюся ситуацию. Большевики на III съезде РСДРП (апрель 1905 г.) сформулировали в качестве основной задачу перехода к вооруженному восстанию с целью установления в России диктатуры пролетариата и крестьянства. Меньшевики на своей Женевской конференции отстаивали идею гегемонии буржуазии, которая при поддержке рабочих должна обеспечить длительную буржуазную эволюцию страны. В связи с этим меньшевики были решительно против вооруженного восстания.

Дальнейшие события показали, что ни та, ни другая точка зрения не соответствовали в полной мере реалиям российского общества. Важнейшими вехами восходящей линии революции вес ной-осенью 1905 г. являлись следующие. Это, прежде всего, стачка иваново-вознесенских ткачей, поддержанных железнодорожниками, печатниками и даже кустарями (май июнь). Рабочие, выдвинувшие ряд экономических и политических требований (8часовой рабочий день, отмена сверхурочных работ, созыв Учредительного собрания), продемонстрировали высокую степень организованности, избрав для переговоров с фабрикантами и в целях руководства стачкой Совет рабочих уполномоченных, в котором более трети мест получили большевики.

Политический опыт Иваново-Вознесенска был подхвачен рабочими других городов во второй половине 1905 г. в стране возникло 55 Советов рабочих депутатов. Серьезную роль в развитии политической ситуации игра ли выступления либеральной и демократической интеллигенции, а также студенческое движение. На заседаниях раз личных общественных организаций принимались резолюции с требованием введения буржуазных свобод и представительства. Студенты, выдвигавшие сходные лозунги, собирались на митинги перед зданиями своих учебных заведений, и руководство вузов, опасаясь возможного присоединения к ним рабочих, вынуждено было допускать сходки в аудиториях. В легальной печати появлялись статьи, в которых обсуждались необходимые преобразования и высказывалась мысль об их неотвратимости.

Созданные в течение весны 1905 г. профессиональные интеллигентские союзы объединились в антиправительственный "Союз союзов" под председательством П. Н. Милюкова. В выпущенном 25 мая этой организацией воззвании провозглашалась необходимость "немедленного устранения захватившей власть разбойничьей шайки" и созыва Учредительного собрания. Обнаружились также и колебания в армии, подтверждением чему стало вооруженное выступление матросов броненосца "Потемкин", находившихся под влиянием социал-демократических идей (июнь 1905 г.). Начавшись с протеста против невыносимых бытовых условий и бесправия матросов, восстание быстро поднялось до выдвижения политических лозунгов борьбы с самодержавием.

С весны 1905 г. заметно усилились крестьянские волнения. Их участники захватывали и распахивали помещичьи земли, разоряли и поджигали имения, производили вырубку в государственных и частных лесах, отказывались от уплаты выкупных платежей. В мае-июне 1905 г. власти зарегистрировали в 3 раза больше крестьянских выступлений, чем в марте-апреле, и в 6 раз больше, чем в начале 1905 г. Однако, несмотря на создание летом 1905 г. Всероссийского крестьянского союза, эти волнения продолжали, в целом, сохранять традиционный экономический и локальный характер, мало связанный с революционными событиями в городе.

К концу мая 1905 г. завершилась работа булыгинского Особого совещания. Учитывая настроения общественных сил и части правительственного лагеря, из разных проектов был выбран наиболее либеральный - создание законосовещательной Думы. Принципы ее формирования и деятельности были рассмотрены правительством и провозглашены в царском Манифесте 6 августа 1905 г., но нарастание революции внесло свои коррективы в планы правящих верхов. К началу осени 1905 г. политический кризис в стране достиг своего апогея.

В сентябре произошла всеобщая стачка пролетариата Москвы, начавшаяся с выдвижения типографскими рабочими экономических требований, но быстро, приобретшая политический характер и сопровождавшаяся вооруженными стычками с правительственными силами. В октябре московские события переросли во Всероссийскую политическую стачку - широкое противостоящее самодержавной власти движение, в котором в той или иной мере принимали участие почти все слои населения. Жизнь в столицах и в стране в целом оказалась практически полностью парализованной. Отсутствовало железнодорожное сообщение, остановился уличный транспорт, не работали освещение и телефонная связь. Бастовали аптеки, почта, типографии, в том числе и государственная, так что важнейшие документы невозможно было напечатать, прекратил работу даже Государственный банк. Повсеместно проходили революционные многотысячные митинги, требовавшие установления политических свобод и созыва Учредительного собрания.

Всего в стачке, охватившей 120 городов России, участвовало, по разным данным, от 2 млн. до 3 млн. человек. В этих условиях царская власть вынуждена была пойти на более решительные внутренние преобразования. 17 октября 1905 г. царь подписал Манифест об усовершенствовании государственного порядка.

Документ. Из манифеста об усовершенствовании государственного порядка(17 октября 1905 г.):

"1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей кратности остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку,

3. Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей".

19 октября был реорганизован Совет министров, ставший объединенным и постоянно действующим органом правительством России во главе с премьер-министром (этот пост занял С. Ю. Витте).

Еще через два дня было объявлено о частичной политической амнистии, а в начале ноября состоялось важное для крестьян решение о 50%-ном сокращении, а затем и полной отмене выкупных платежей. Указанные мероприятия внесли раскол в революционный лагерь: одна его часть, более умеренная, считала революцию законченной и ее цели достигнутыми; другая, более радикальная, видела в царском манифесте очередной обман самодержавия. Поэтому революция в конце 1905 и в течение 1906 гг. хотя и пошла на спад, но все же не прекратилась. Это отчетливо проявилось в ходе декабрьского (1905 г.) вооруженного восстания в Москве, в массовых волнениях солдат и матросов (Кронштадтское, Севастопольское и другие восстания), в активном национально-освободительном движении. Новые условия внутриполитической жизни после 17 октября 1905 г. способствовали оформлению реально существовавшей еще ранее многопартийной системы.

Левоцентристские позиции занимала Конституционно-демократическая партия во главе с П. Н. Милюковым, опиравшаяся, прежде всего на либерально настроенные круги интеллигенции. Свою программу реформ (создание в России монархии английского типа, решение аграрного вопроса путем выкупа у помещиков части земли, введение 8часового рабочего дня, установление культурно-национальной автономии и проч.) кадеты надеялись осуществить реформистским путем. Правоцентристские позиции занимал выражавший интересы крупной торгово-промышленной буржуазии и обуржуазившихся помещиков "Союз 17 октября" во главе с Л. И. Гучковым.

Октябристы выступали за сохранение и укрепление парламентской монархии при наличии сильной власти царя, за гражданские свободы, за решение аграрного вопроса за счет поощрения переселения крестьян и "в случаях государственной важности" передачи крестьянам части помещичьих земель при справедливом вознаграждении их владельцев. Осенью 1905 г. оформился также и правый политический фланг, представленный, прежде всего, "Союзом русского народа" во главе с А. И. Дубровиным и В. М. Пуришкевичем, наиболее крупной партией революционной России, насчитывавшей в своих рядах в 1907 г. около 400 тыс. человек. Основную массу рядовых членов этого движения составляли мелкие трудящиеся собственники с патриархальным мировоззрением, выражаемым известной триадой: "самодержавие, православие, народность". Они одинаково враждебно относились и к неограниченной власти капитала и к идеям и деятельности революционеров. Их идеалом было сохранение неограниченной царской власти и проведение, реформ без разрушения традиционных православно-патриархальных основ жизни сословного российского общества,

Деятельность этих и других политических организации во многом определяла картину внутриполитической жизни России в так называемый думский период ее истории. Формирование I Государственной Думы осуществлялось на основании избирательного закона 11 декабря 1905 г., носившего сословный характер и отрицавшего принцип всеобщих, прямых и равных выборов. В состав городских избирателей включались все те, кто платил квартирные и иные налоги, собственники торгово-промышленных заведений. Право голоса получала часть рабочих, занятых на предприятиях с численностью не менее 50 человек. Для них создавалась отдельная курия. Землевладельческая курия увеличивалась за счет предоставления избирательных прав купечеству и иным землевладельцам с пониженным цензом. Всего, существовало четыре курии, причем в землевладельческой один выборщик избирался от 2 тыс. человек, в городской от 7 тыс., в крестьянской - от 30 тыс. и в рабочей от 90 тыс. человек. В выборах не могли принимать участие женщины, студенты, молодежь до 25 лет, военнослужащие, поденные рабочие, некоторая часть национальных меньшинств.

20 февраля 1906 г. появился царский манифест "Об изменении учреждения Государственного совета", превращавшего его в высшую палату будущего парламента. Отвергнутые Думой и Госсоветом законопроекты считались отклоненными, что фактически означало торжество идеи ограниченной монархии. Одновременно манифест провозглашал, что Дума не вправе изменять основные государственные законы. Их подготовка велась в спешном порядке. В апреле 1906 г., незадолго до открытия думской сессии, был опубликован новый "Свод основных государственных законов", проводивший, пусть и не вполне последовательно, принцип разделения властей. Правда, прерогативы императорской власти оставались весьма широкими (право вето, ответственность правительства перед царем и проч.).

Накануне открытия Думы произошли перемены в высшем эшелоне власти: отправленный в отставку кабинет Витте был заменен правительством во главе с консерватором И.Л.Горемыкиным. I Государственная Дума начала свою работу 27 апреля 1906 г. Ее председателем стал кадет С. А. Муромцев. Результаты выборов означали полную победу оппозиционных сил: 153 места получили кадеты, 107 - трудовики, 105 - беспартийные депутаты,63 - автономисты (представители национальных окраин) и 16 - октябристы и примкнувшие к ним. Социал-демократы бойкотировали выборы в Думу. Основными источниками противоречий между депутатами Думы и правящими кругами были перспективы реформирования политического строя России и аграрный вопрос. Требования значительной части депутатов учредить ответственное перед Думой правительство, демократизировать избирательную систему, реформировать органы местного самоуправления и т. п. вызвали возмущение в верхах. А составленные депутатскими группами аграрные законопроекты привели царскую власть к оценке I Думы как революционной трибуны.

Сущность "проекта 33" заключалась в полной и немедленной ликвидации частной собственности на землю и замене ее "уравнительным землепользованием". Проекты "104" (трудовиков) и "42" (кадетов) предусматривали необходимость принудительного отчуждения части помещичьих земель (в первом случае большей их части и безвозмездно, во втором - меньшей и с компенсацией владельцам за счет казны) и создание государственного земельного фонда (запаса) с целью наделения нуждающихся крестьян землей. Судьба Думы была предрешена: манифест о ее роспуске появился 9 июля 1906 г. Не сумевший преодолеть политический кризис Горемыкин был заменен П. А. Столыпиным, который видел свою задачу не только в пресечении " революционных замыслов" всеми "законными средствами", но и в том, чтобы "старый порядок" получил "обновление".

Одновременно с роспуском I Государственной Думы было объявлено о проведении выборов во II Думу, состоявшихся в январе 1907 г. Она открылась 20 февраля 1907 г. Пост председателя занял кадет Ф. А. Головин. Кадеты, разочаровавшие своей умеренностью крестьян и в то же время левизной - часть буржуазии, потеряли 80 мест. Сократилось так же число беспартийных депутатов. Усилили свои позиции представители крайне левых партий (222 человека, или 43% всего депутатского корпуса), причем 65 мест было у социал-демократов. Правые партии вместе с октябристами имели 54 мандата. Не только радикальный состав II Думы, но и ее деятельность (прежде всего продолжившееся обсуждение аграрного вопроса) на этот раз побудили правительство, распустив Думу (это произошло 3 июня 1907 г.), внести в тот же день изменения в избирательный закон. Новое положение о выборах было принято в обход Думы и Госсовета и поэтому получило название третьеиюньского государственного переворота, подведшего итоги революционных боев 1905-1907 гг.

В ходе первой русской революции произошло окончательное становление российского оппозиционного движения и одновременно размежевание входящих в него сил. Оформились не только различные политические партии, но и в целом эволюционное и революционное направления общественной мысли, причем каждое из этих направлений имело теперь возможность оперировать в ходе своих рассуждений собственным опытом участия в революционных боях. Именно в этом опыте, в разном его осмыслении и соответственно в принципиально различных выводах из него кроется причина еще большей раздробленности общественного движения после революции, чем это было до нее. Уроки из событий 1905-1907 гг. в известной мере извлекла и власть, вынужденная учиться лавировать между интересами различных социальных групп и заботиться о расширении своей социальной базы.

Главным практическим итогом российской революции стало ограничение самодержавия: провозглашение умеренных гражданских и политических свобод, появление законодательной Думы, легальных партий и профсоюзов. Рабочие добились улучшения экономического положения, крестьяне перестали платить выкупные платежи. Однако основная часть оппозиции не чувствовала себя удовлетворенной: полу самодержавная монархия сохранилась, провозглашенные свободы никак не могли обрести законодательное оформление. Неразрешенный конфликт между новым и старым общественными укладами предопределил скорое наступление очередного революционного взрыва. И если в первой русской революции параллельно действовали две мало связанные между собой силы - подвергшийся модернизации революционный город и традиционная бунтарская деревня, то теперь, с началом разрушения общины, политические устремления должны были коснуться и крестьян, подняв революционный процесс на невиданную ранее высоту.

https://zen.yandex.ru/

*   *   *   *   *   *   *

"Крамольный" Тимирязев

В.А. Родионов, кандидат сельскохозяйственных наук

3 июня 2018 г. исполнилось 175 лет со дня рождения выдающегося русского биолога, физиолога растений, популяризатора научных знаний, последовательного материалиста и общественного деятеля Климента Аркадьевича Тимирязева (1843 - 1920). Наш давний читатель, ученый-аграрий Владимир Александрович Родионов предложил газете "Советская Россия" очерк об этом замечательном ученом-революционере.

Родился он в Петербурге в семье чиновника таможни Аркадия Семеновича Тимирязева, происходившего из древнего дворянского рода. Аркадий Семенович был человеком республиканских взглядов, за что вызвал личное нерасположение царя Николая I как "неблагонадежный". В молодости отец будущего ученого восторженно отзывался о Великой французской революции и, будучи участником военного похода 1813-1814 гг., мечтал попасть в дорогой для него Париж. Однако, дойдя до Монмартра (предместье Парижа), Аркадий Семенович получил строжайший приказ вернуться домой. Даже там за "вольнодумом" и ненавистником самодержавия царскими слугами велась пристальная слежка. Позже, когда последний уже служил директором таможни, против него путем интриг пытались сфабриковать разные обвинения, лишь безупречная честность Аркадия Семеновича помешала реализации коварных замыслов. В конце концов от него избавились путем упразднения должности, отправив на очень маленькую пенсию. И тут встал вопрос содержания его огромной семьи. У Аркадия Семеновича от первого брака уже были дочь Мария и два сына - Александр и Иван, а еще были четыре сына от второго брака: Николай, Дмитрий, Василий и младший - Климент.

В то время Клименту исполнилось только 15 лет, и ему, как и его братьям, пришлось рано встать на трудовой путь, чтобы помогать семье. Его первой профессией стала работа в качестве референта и газетного переводчика. Через два года он и его брат Василий поступили в Санкт-Петербургский университет на камеральный факультет, а затем, сориентировавшись, Климент выбрал естественное отделение физико-математического факультета, а Василий - юридический факультет. В 1861 г. Климент Тимирязев с энтузиазмом окунается в общественную жизнь, участвуя в студенческом движении. Он был отчислен из университета за отказ принять новые дисциплинарные правила - "матрикулы" министра Путятина. О том, что думал тогда юноша, лучше всего говорят слова, опубликованные им в 1905 г. в статье "На пороге обновленного университета":

"В наше время мы любили университет, как теперь, может быть, не любят, - да и не без основания. Для меня лично наука была всё. К этому чувству не примешивалось никаких соображений о карьере, не потому, чтобы я находился в особых благоприятных обстоятельствах, - нет, я сам зарабатывал свое пропитание, а просто мысли о карьере, о будущем не было места в голове: слишком полна она настоящим. Но вот налетела буря в образе, не доброй памяти, министра Путятина с его пресловутыми матрикулами. Приходилось или подчиниться новому, полицейскому строю, или отказаться от университета, отказаться, может быть, навсегда от науки, - и тысячи из нас не поколебались в выборе. Дело было, конечно, не в каких-то матрикулах, а в убеждении, что мы в своей скромной доле делаем общее дело, даем отпор первому дуновению реакции, в убеждении, что сдаваться перед этой реакцией позорно". Через два года Тимирязев восстановился в университете, но уже в качестве вольнослушателя.

Сразу же по окончании университета в 1866 г. К.А. Тимирязев направляется на работу на Симбирское опытное поле, где под руководством Д.И. Менделеева ставит опыты с удобрениями, и по другим сельскохозяйственным вопросам. Здесь он установил благоприятное действие суперфосфата на урожай зерновых даже в условиях сухого лета и впервые показал значение глубокой вспашки для борьбы с засухой. В дальнейшем на протяжении всей своей жизни активно занимался многими важными проблемами земледелия: питанием растений, применением удобрений, борьбой с засухой, селекцией, семеноводством, и др. Часть этих работ нашла отражение в его книге "Земледелие и физиология растений" (1906). Главным в научной работе Климента Аркадьевича было изучение фотосинтеза у растений. Этот раздел физиологии растений он обогатил классическими исследованиями, непревзойденными по глубине и оригинальности. Работы по фотосинтезу К.А. Тимирязев начал печатать с 1867 г. Важнейшие из них собраны в его книге "Солнце, жизнь и хлорофилл" (1923). Он часто и с большим успехом выступал с публичными лекциями по различным вопросам естествознания и агрономии. Цикл этих лекций составил его знаменитую книгу "Жизнь растения" (1878).

Как биолог К.А. Тимирязев развивал дарвинизм, боролся с идеалистическими ошибками Дарвина, защищал его учение от нападок реакционеров и мракобесов. Впервые он прочитал "Происхождение видов" менее чем через два года после ее выхода в свет - будучи студентом 1-го курса. Четыре года спустя на страницах "Отечественных записок" он помещает свои первые статьи о нем, которые на следующий год вошли в состав книги, в дальнейшем получившей название "Чарльз Дарвин и его учение". В 1877 г., навестив Дарвина в его поместье Даун, Тимирязев преподносит ему свою работу о нем. За год до смерти великий русский ученый завершает характеристику его учения статьями "Ч. Дарвин и К. Маркс" и "Исторический метод в биологии". В последней Тимирязев повествует, что основная заслуга Дарвина заключается в том, что он, сумев объединить "биологию с историей" и объяснить "гармонию органического мира как результат устранения всего негармоничного естественным отбором", ответил на вопрос "каким путем осуществляется эволюционный процесс".

Историю науки Климент Аркадьевич считал необходимым изучать в тесной связи с практикой, с производством, в котором он видел важнейший источник развития науки. "Запросы жизни всегда являлись первыми стимулами, побуждавшими искать знания, и в свою очередь степень их удовлетворения служила самым доступным, самым наглядным знамением его успехов". Тимирязев отмечал в пику идеалистическим извращениям махистов, что основные движущие силы науки, происходившие от стремления людей к познанию, действию и эстетическому наслаждению, служили изначально средством к достижению практических целей и только позднее, в силу упражнения, превратились в самостоятельную потребность, влечение высшего порядка. Источники происхождения науки он видел не в идейных побуждениях индивида, как у махиста Петцольда, а в его материальных потребностях, производственной деятельности. "Почти каждая наука обязана своим происхождением какому-нибудь искусству, точно так же, как всякое искусство в свою очередь вытекает из какой-нибудь потребности человека". Тимирязев не устает повторять, что ученые, которые действительно двигали науку вперед, никогда не игнорировали многовекового опыта простых людей, тружеников. В качестве примера такого тесного единства науки и практики Тимирязев приводит деятельность Дарвина: "...учение Дарвина обязано фактам, приобретенным практическими деятелями на поприще садоводства и скотоводства; всем известно, что одна из главных заслуг этого ученого заключается именно в том, что он воспользовался этим громадным запасом фактических знаний для построения своей теории, что самой основной мыслью своего учения он обязан практикам".

Бурное развитие русской науки в середине ХIX века Тимирязев связывал как с успехами естествознания за границей, так и с общим подъемом революционно-демократического движения в России: "...не пробудись наше общество вообще к новой кипучей деятельности, может быть, Менделеев и Ценковский скоротали бы свой век учителями в Симферополе и Ярославле, правовед Ковалевский был бы прокурором, юнкер Бекетов - эскадронным командиром, а сапер Сеченов рыл бы траншеи по всем правилам своего искусства. Говоря о пробуждении естествознания, мы, конечно, должны здесь иметь в виду не только развитие его в тесном круге специалистов, изучивших и двигавших науку, но и то общее движение, которое охватило широкие круги общества, наложило свою печать на школу (высшую и среднюю), на литературу, повлияло более или менее глубоко на общий склад мышления".

Одним из условий, благоприятствующих развитию естествознания в России, по мнению Климента Аркадьевича, было и то обстоятельство, что "естественные науки, как наиболее удаленные от политики, считались и наиболее безвредными... только этой относительной терпимостью к естествознанию... мы, вероятно, можем объяснить тот факт, что это ясно выразившееся во втором пятилетии пятидесятых годов стремление к изучению естествознания было вызвано целой плеядой талантливых деятелей, начальное развитие которых должно быть отнесено к концу сороковых и первой половине пятидесятых годов".

В течение 22 лет (1870-1892) К.А. Тимирязев состоял профессором Петровской земледельческой и лесной академии. В ней он построил первый в России вегетационный домик для опытов с растениями. На Всероссийской выставке в 1896 г. в Нижнем Новгороде он добился сооружения еще лучшего вегетационного домика, в котором лично демонстрировал питание растений. 

Еще в 1867 г. проездом из Симбирска он заезжает в недавно открытую Петровку к профессору химии П.А. Ильенкову, где застает его в кабинете-библиотеке за письменным столом; перед ним лежал толстый свеженький немецкий том "Капитала" К. Маркса. Тут же Павел Антонович поделился своей выразительной лекцией о прочитанном. Профессор химии был уже знаком с деятельностью Маркса, т.к. во времена первой коммуны 1848 г. был в Париже: он был одним из первых распространителей идей Маркса в России. Как предполагал другой профессор Петровки, Фортунатов, Ильенкову и принадлежала инициатива привлечения в новый вуз Тимирязева. А. Фортунатов, прекрасно знавший научные и общественные взгляды Климента Аркадьевича, просидевший рядом с ним плечом к плечу в течение более пяти лет, отмечал, что Тимирязев, сохраняя достоинство ученого, не раз приводил в содрогание коллег, членов совета Петровской академии, своим "крамольным духом". Молодой преподаватель ботаники уже тогда был тесно связан с передовой частью свободолюбивой профессуры. Во времена своей работы в Петровке Тимирязев не раз защищает революционно настроенных студентов от репрессий академического начальства, а в начале 90-х гг. XIX века получает первый выговор в "странной форме" за защиту студентов, участвовавших в демонстрации по случаю смерти Чернышевского. 

"Крамольность" Тимирязева не давала покоя консервативно настроенной части дворянства и профессуры: литературный критик Страхов и академик Фаминцын строчили на лидера Петровской оппозиции Тимирязева многочисленные пасквили. Публицист-черносотенец князь В.П. Мещерский в своей газете "Гражданин" обрушивается на К.А. Тимирязева за то, что он "изгоняет бога из природы". Профессор Тихомиров, выступив против дарвинистов с лекцией "Два лжеца - Дарвин и Толстой", получил повышение в чине - стал попечителем Московского учебного округа. Выдающиеся же, В.О. Ковалевский и И.И. Мечников, вынуждены уехать работать за границу. 

Как позднее отмечал Тимирязев: "Настоящий век, как и его предшественник, склоняется к закату при несомненных признаках всеобщей реакции. Реакция в области науки - только одно из ее частных проявлений. Как всякая реакция не выступает с открытым забралом, а любит скрываться под не принадлежащей ей по праву личиной, так и современный поход против науки, провозглашающий ее мнимое банкротство, любит величать себя "возрождением идеализма". 

К.А. Тимирязев не ограничивается указанием на связь реакции в науке с общей политической реакцией, он показывает социальные корни этой реакции и общественных носителей ее - контрреволюционную буржуазию, солидаризирующуюся в новых условиях с дворянством и опирающуюся на клерикализм и идеалистическую философию. "Разлагающаяся буржуазия, - пишет Тимирязев, - все более и более сближается с отживающей свой век метафизикой, не брезгует вступать в союз и с мистикой и с воинствующей церковью..." В противовес предсказанию мракобеса Бергсона, что "прошлое загрызет будущее и оттого растолстеет", Тимирязев пишет, что "наука, действительность, история учат противному: просветы настоящего, разгоняя мрак прошлого, подготовляют более светлое будущее".

Из академии его, вместе с другими "неблагонадежными" профессорами и студентами, уволил министр просвещения Островский в связи с ее закрытием за выступления революционно настроенных студентов, которых великий ученый всегда поддерживал. В 1892 г. академию расформировали и превратили в Московский сельскохозяйственный институт. 

С 1877 по 1911 г. К.А. Тимирязев был профессором Московского университета, где продолжал отстаивать все прогрессивное в науке и общественной жизни. Впрочем, после увольнения из Петровки ему не давали покоя и в университете: для работы предоставлялись необорудованные, тесные и не удовлетворяющие не только педагогическим, но даже и гигиеническим требованиям душные помещения. После кровоизлияния в мозг в 1909 г. у Тимирязева остались парализованными левая рука и нога. Хотя тяжелобольной ученый не имел иных источников дохода, в 1911 г. он покинул университет вместе со 124 преподавателями, протестуя против притеснений студенчества и реакционной политики министра просвещения Кассо. 

По случаю 70-летнего юбилея Тимирязева великий физиолог И.П. Павлов так охарактеризовал своего коллегу: "Климент Аркадьевич сам, как и горячо любимые им растения, всю жизнь стремился к свету, запасая в себе сокровища ума и высшей правды, и сам был источником света для многих поколений, стремившихся к свету и знанию и искавших тепла и правды в суровых условиях жизни".

Климент Аркадьевич с самого начала осудил войну, развязанную империалистами в 1914 г., и годом позже принял приглашение Горького возглавить отдел науки в антивоенном журнале "Летопись". Во многом именно благодаря Тимирязеву для работы в журнале к прямому или косвенному участию удалось привлечь его коллег-физиологов - нобелевских лауреатов Илью Мечникова, Ивана Павлова и многих деятелей культуры, социалистов разных партий и направлений. В тот же период В.И. Ленин стал стремиться публиковаться в этом журнале и даже мечтал объединиться с Климентом Аркадьевичем против Августовского блока 1912 г., входившего тогда в оргкомитет "Летописи". 

В смелых для своего времени публичных выступлениях К.А. Тимирязев клеймил произвол и гнет в деревне и пришел к верному выводу о том, что получение двух колосьев там, где прежде рос один, - есть вопрос политический. Этот вопрос решила Великая Октябрьская социалистическая революция, которая благодаря руководству большевистской партии провела коллективизацию - революционную перестройку мелкого крестьянского хозяйства в крупное, механизированное и социалистическое.

В 1917 г. Тимирязев поддержал знаменитые ленинские "Апрельские тезисы". Несмотря на то, что ЦК партии эсеров с сентября того, революционного года выдвигал кандидатуру К.А. Тимирязева на пост министра просвещения Однородного социалистического правительства, после победы Великого Октября великий ученый с самого начала поддержал политику большевистской партии и принимал активное участие в строительстве новой жизни; он был избран членом Московского совета и действительным членом Социалистической академии общественных наук.

В деле воспитания молодежи Тимирязев придавал большое значение ознакомлению ее с жизнью и деятельностью великих корифеев науки, с их мужественной борьбой за осуществление своих гениальных идей. С особой любовью он говорил о тех из них, кто сумел сочетать свою деятельность с борьбой за освобождение своего народа. На протяжении более полувека Климент Аркадьевич создал целую галерею биографий борцов за народное дело - от биографии социалиста Джузеппе Гарибальди в 1862-м до очерка о Друге народа Марате в 1919-м. Вместе с тем Тимирязев умел подмечать и слабые стороны того или иного ученого. Он восставал и против неумеренного захваливания и огульного осуждения исторических деятелей, требуя объективного подхода к их оценке: "Наш долг по отношению к мертвым тот же, что и по отношению к живым, - правда".

Важнейшие статьи по общественно-политическим вопросам, опубликованные им в разные годы, собраны в его книге "Наука и демократия" (1920). Первый экземпляр этой работы, вышедший за месяц до его кончины, автор направил своему другу В.И. Ленину, подписав: "Глубокоуважаемому Владимиру Ильичу Ленину от К. Тимирязева, считающего за счастье быть его современником и свидетелем его славной деятельности". 

21 апреля Тимирязев заболевает воспалением легких. 27 апреля он получает от В.И. Ленина письмо, в котором Ильич восторгается книгой Климента Аркадьевича "Наука и демократия", читая замечания Тимирязева "против буржуазии и за Советскую власть", и желает автору "от всей души... здоровья, здоровья и здоровья!", передав через нового лечащего врача Б.С. Вайсброда приглашение на вечер, посвященный своему 50-летнему юбилею. В тот же день Тимирязев написал свое, ставшее последним, письмо, переданное с этим врачом-коммунистом: 

"Я всегда старался служить человечеству и рад, что в эти серьезные для меня минуты вижу Вас, представителя той партии, которая действительно служит человечеству. Большевики, проводящие ленинизм, - я верю и убежден, - работают для счастья народа и приведут его к счастью. Я всегда был Ваш и с Вами. Передайте Владимиру Ильичу мое восхищение его гениальным разрешением мировых вопросов в теории и на деле. Я считаю за счастье быть его современником и свидетелем его славной деятельности. Я преклоняюсь перед ним и хочу, чтобы об этом все знали. Передайте всем товарищам мой искренний привет и пожелания дальнейшей успешной работы для счастья человечества".

***

В ночь на 28 апреля 1920 г. Климент Аркадьевич Тимирязев скончался. В Москве К.А. Тимирязеву воздвигнуто два памятника, его имя присвоено Институту физиологии растений Академии наук, Биологическому музею и Петровке, ставшей Московской сельскохозяйственной академией, которая ныне называется Российским государственным аграрным университетом.  

http://sovross.ru/articles/1704/39852

*   *   *   *   *   *   *

Красное знамя

К.А. Тимирязев

Пуанкаре, не божьей милостью президент французской республики, а знаменитый ученый Анри Пуанкаре, со свойственной ему глубиной мысли и оригинальностью выражения говорит, что задача ученого исследователя сводится к тому, чтобы сближать далекое, вещам с виду различным давать общее название.

Это стремление к сближению отдаленного, к соединению разделенного - к обобщению, составляющее сущность мыслительной деятельности ученого, превращается в невольную привычку, преследует его и далеко за пределами науки, там, где порывается нить строго научного мышления, и мысль принимает те формы, в которые издавна облекают ее поэты и вообще художники слова, кисти или резца - формы притчи, басни, символа, аллегории, эмблемы. Приходилось порой прибегать к этому приему иллюстрации своей мысли и пишущему эти строки, и даже одна из таких попыток заслужила самое теплое, задушевное одобрение со стороны бывшего ученика, а теперь одного из наших любимых художников слова. Пользуюсь этим случаем, чтобы принести ему мою горячую, сердечную благодарность.

Это безотчетное стремление к сближению очень далекого мелькнуло в моем уме и в ту счастливую минуту, которую пришлось пережить в знаменательный день 1 мая/18 апреля, когда невольно говорил себе, что ради него стоило прожить так долго. Эти красные знамена, полоскавшиеся в ласкающем весеннем воздухе, заливаемые приветливыми лучами весеннего солнца, невольно возвращали мою мысль к ее привычному строю, к размышлению о роли красного света, красного цвета во всем мироздании, к тому вопросу, разрешению которого была посвящена моя полувековая научная деятельность. Я поведу речь о красном знамени и о красном цвете вообще. О первом я знаю немного, хотя в течение долгой жизни приходилось задумываться и о нем; о красном же свете или, вернее, о красном цвете, говорю это с полной уверенностью, - не думал столько ни один человек на земле.

I

Остановлюсь мельком на истории знамен, и преимущественно красного, ограничиваясь периодом, примерно, одной человеческой жизни, своей собственной; тем, что произошло за это время, о чем я знаю только понаслышке, и что привелось видеть и самому. История сохранила нам один выдающийся эпизод, когда народ, свергнувший своих властителей, остановился перед выбором своего знамени. Это было в Париже в феврале 1848 г. Порешившему уже в третий раз со своими королями французскому народу предстоял выбор между новым красным и прежним трехцветным знаменем. Случайно вынесенный революционной волной в первые ряды временного правительства слащавый, сентиментальный поэт Ламартин испугался красного - ему чудилось, что это цвет крови, и вот какой пошлой, трескучей фразой сорвал он это решение французской демократии: Ваше красное знамя обошло только вокруг Марсова поля, а наше славное трехцветное победно обошло всю Европу! Этой риторики для прирожденных милитаристов, какими были всегда французы, было достаточно, чтобы поднять в их глазах их национальный триколор. Но, спрашивается, под которым из двух знамен было пролито более французской крови и не привела ли слава Иены и Аустерлица к Бородину, Лейпцигу, Ватерлоо и, наконец, к Седану? Зато славный триколор одержал две бесспорные победы над красным знаменем - в кровавые июньские дни 1848 года и в еще более кровавые дни усмирения Коммуны. Эти победы, не внушали ли они и нашим врагам красной тряпки розовые надежды, что история может повториться и за нашими февральскими днями могут последовать июньские?

Свидетелем второго, маленького, почти исключительно газетного, эпизода по вопросу о знамени привелось мне быть самому. Это было в 1877 г., когда известный sans couleur (бесцветный) (Мак Магон) из трехцветного чуть не превратился в одноцветного - белого. В свободной печати свободной республики свободно возвещалось о возвращении законного короля французов Генриха V. Уже сообщалось о заготовленной для его въезда в его верный город Париж золотой колымаге и восьмерке выписанных, кажется, из Испании чистокровных белых коней. И все эти махинации разбились перед вопросом о цвете знамени, перед упрямством и своеобразной честностью самого законного обладателя Франции, перед его откровенным заявлением, что он ни за что не примирится с этим прославленным триколором и не вступит в Париж иначе, как под сенью священного белого стяга. Сам престарелый поэт-республиканец Гюго, вероятно, вспомнив легитимистские привязанности своих юношеских лет, был тронут этим маниакальным прямодушием последнего Бурбона и воспел его в торжественной оде, заканчивавшейся словами: Ты прав! не может Лилия быть иной, как белой! Триколор восторжествовал над одноцветным белым, как и над одноцветным красным знаменем, только первое погибло при взрывах смеха, между тем как для победы над вторым потребовались потоки крови.

За этим малым, почти исключительно литературным, эпизодом по поводу знамен позволю себе упомянуть уже о совсем маленьком, микроскопическом эпизодике, в котором речь шла также о знамени, но не реальном, а фантастическом - о знамени будущего. Эпизодик этот представляется мне все же интересным, так как в нем обнаруживается та терпимость, которая так характеризовала культурных людей конца XIX в. в отличие от тех каннибальских воззрений, которые теперь становятся ходячей монетой особенно в известных кругах нашей интеллигенции. Дело было в том же Париже, и поднял этот вопрос о знамени пишущий эти строки, обращаясь уже не к одному французскому народу, а к народам всей Европы, и не более и не менее как с высоты Эйфелевой башни - excusez du peu (не более того)! Случилось это вот как: в 1889 г. Франция справляла столетнюю годовщину своей великой революции и пригласила на этот праздник народы всего мира. На этом празднике свободы и мира собирались бесчисленные съезды, в том числе и Французская ассоциация объявила, что на этот раз ее сессия будет не национальной, а международной. Закончился съезд, как водится, общим банкетом - в ресторане на Эйфелевой башне. За обедом, как также всегда водится, полились речи. Нас, русских, было очень немного. Видя, что никто не собирается говорить, и не желая, чтобы русская наука блистала отсутствием, я принял на себя эту тяжелую и ответственную повинность. Говорить на международном сборище приходилось, конечно, на международную тему. Начал я с того, что вот у нас под ногами трепещут флаги народов всего мира, а высоко над нашими головами развевается гостеприимно приютивший их - эмблема свободы и единения - славный французский триколор. Перед этой небывалой картиной мира всего мира мысль невольно забегает вперед и воображение рисует картину, как наши, будем надеяться, недалекие потомки соберутся на такую же братскую трапезу и над их головами будет реять другой триколор. Он будет символом единения и свободы уже не одного народа, а трех рас, соединенных общим союзом мира, - расы галло-романской, англо-германской и младшей из трех - славянской. А закончил я словами: Vous me direz que c´est un rêve. Eh bien, oui, Messieurs, ce n´est un rêve, et c´est pour cela que je crois. Ce n´est quen realisant de beaux rêves comme celui dont nous sommes ici témoins, ce n´est quen realisant les plus beaux rêves que l´humanite avance! (Вы мне скажете - это мечта. Да, это только мечта, но потому именно я и верю в нее. Только осуществляя мечты, как та, осуществления которой мы в эту минуту являемся свидетелями, только осуществляя лучшие свои мечты, человечество продвигается вперед!) Произнося такие слова на такой еще, казалось бы, вулканической почве, как Франция 1889 г., я мог опасаться острых, страстных возражений. Но уже идея мира успела сделать громадные успехи. Галло-германская вражда уже значительно остыла, об англо-германской еще и не было помина, и моя речь была встречена обширной международной аудиторией вполне сочувственно. Верный лучшим заветам восемнадцатого, девятнадцатый век близился к концу с твердой уверенностью в торжестве разума и братства народов, и только малолетнему двадцатому, отравленному клерикальным, националистическим и капиталистическим ядом, суждено было явить миру позорную картину атавистического возрождения каннибальства. Очень хорошо помню, как сидевший против меня бедный Гримо, один из самых симпатичных и типических представителей истинно образованного, культурного французского республиканца, потянулся через стол, чтобы чокнуться со мною, и сказал: У вас, славян, всегда находятся кстати мягкие, примиряющие тона. Эти приветливые слова пришли мне на память, когда почти через четверть века раздалось на всю Европу истинное славянское авторитетное слово лучшего и единственного друга России, когда, нацелив свою пушку на ни в чем не повинных турок, он произнес действительно исторические слова, которые телеграф поспешил разнести по всему миру: Я хотел, чтобы этот первый выстрел был моим, потому что знаю, что он зажжет пожар всей Европы. Время показало, в чем заключалась ошибка моей утопии о Европейской федерации, навеянной общим братанием народов под сенью воспоминаний о великой революции. Нет, не триколоры, никакие так или иначе комбинированные цвета - эмблемы государств или народностей, нет, не эти слова, пахнущие кровью, обеспечат единство человечества, дадут мир всему миру. Единство может символизировать только одноцветное знамя, конечно, не белое (Бурбонов или Гогенцоллернов) или желтое (Габсбургов или Романовых) - символы единения под ярмом одного деспота. Остается одно красное знамя - знамя единой демократии всего мира, знамя единой армии труда.

Несмотря на временные победы над ним триколора и других государственных знамен, оно никогда не склонялось перед ними и продолжало свое мирное завоевание всего мира. Вот ряд моих случайных личных встреч с ним, располагающихся в поразительной логической последовательности.

II

В один из моих приездов (уже после 1889 г.) в Париже справлялась какая-то годовщина по Этьену Доле, памятник которому воздвигнут на том самом месте, где этот свободный мыслитель был сожжен на костре всемогущей воинствующей церковью. Но в свободной республике поборники этой церкви не любят, чтобы им напоминали об этих былых ее победах. На всех углах было расклеено распоряжение властей о том, что какие бы то ни было собрания или речи по этому поводу безусловно воспрещаются. Но парижская демократия тем не менее заявила, что к подножию памятника мученику за свободу мысли будут возложены венки. И вот в какой форме состоялось это чествование. За несколько минут до объявленного срока с двух концов широкой улицы, проходящей мимо памятника, показались с одной стороны красные флаги, с другой - сверкающие на солнце штыки. Обе группы шли навстречу, придерживаясь каждая своей правой стороны, но тактика военной силы была настолько совершенна, что она успела опередить и расположилась развернутым фронтом прямо против памятника на противоположной стороне улицы. Вскоре подошли своей стороной и манифестанты-рабочие с красными флагами и венками из красных иммортелей. Публика очутилась посередине улицы между двумя вражескими лагерями. Был ли дан приказ не жалеть патронов, как это случалось в других странах, не знаю, но к тому и не было повода, так как стройные ряды манифестантов молча склонялись перед статуей мученика и клали к его ногам свои красные венки, но недобрый огонек вспыхивал в глазах этих молчаливых людей, когда они обращались в сторону солдат, присутствие которых означало готовность их во имя дисциплины пролить кровь своих братьев, исполняя волю преемников тех людей, которые на этом самом месте милосердно, без пролития крови, изжарили живьем идейного предка этих свободных людей. Быть может, у многих и с той и с другой стороны еще не были сведены счеты за Коммуну, воспоминания о которой еще далеко не изгладились из общей памяти. Как бы то ни было, но защитникам порядка на этот раз не пришлось забрызгать кровью красное знамя, как при былых победах.

Следующая встреча с красным знаменем была у меня в маленьком провинциальном городке Италии. Каждое почти воскресенье, чуть не на рассвете, я вскакивал с постели и подбегал к окну, разбуженный патетическими звуками Гимна Гарибальди. Моим глазам представлялась длинная вереница мужчин и женщин с громадной красной бархатной, роскошно расшитой хоругвью и оркестром во главе. Это местные социалисты отправлялись на свою обычную праздничную загородную прогулку. Замечу по адресу тех, кто проповедует, что с красными знаменами исчезнет на земле всякое понимание, всякий культ красоты: вот эти итальянские социалисты в каждый свободный день устремлялись на лоно своей чудной природы, а не забивались в пошлые помещения каких-нибудь кафешантанов, кабаре или кинемо, столь близких сердцу высококультурной буржуазии.

Особенно припоминается мне одно возвращение социалистов с их прогулки. Перед ними шло несколько полициантов, этих элегантных, франтоватых, итальянских полициантов с их мундиром - фраком покроя директории, наполеоновскими треуголками и безупречно белыми перчатками. Они почтительно расчищали путь перед хоругвью и музыкой, но когда процессия дошла до главной площади, где шел обычный вечерний концерт городского оркестра, они вступили в переговоры с главарями, приглашая их прекратить музыку, так как выйдет невозможная какофония. И эти люди, ревниво охранявшие свое право ходить по стогнам родного города со всеми воинскими почестями, с музыкой и развевающимися знаменами, эти варвары, с пришествием которых должно погибнуть всякое искусство, беспрекословно сдались перед этим аргументом от эстетики. Только когда, миновав площадь, они завернули за угол противоположной улицы, раздались с новой силой подмывающие звуки Inno (Гимна Гарибальди).

Помню я красные флаги и в день их собственного всемирного праздника - 1 Мая. Бесконечной лентой извивалась толпа между изящными виллами и роскошными садами аристократически-плутократического Schweizer Viertel (Швейцарского квартала). Мужчины, женщины, дети дружной, веселой толпой с развевающимися красными флагами стекались в обширный сад самой большой в городе пивной, где их ждали местные и приезжие ораторы социалистической партии. Вечером те же толпы в том же стройном порядке направлялись домой, только ребятишки не цеплялись за платья матерей, а засыпали на руках отцов, которые завтра спозаранку примутся за работу после своего отдыха, этого упорной борьбой завоеванного и уже никем не оспариваемого праздника. Не было на этот раз ни готового стрелять по красному знамени войска, не было также и благосклонно расположенной полиции. Народ был один сам с собой, не опасаясь предательского нападения, не нуждаясь и в покровительственной охране. Это было в столице Красного королевства в Дрездене, в центре той Германии, которую принято теперь называть не иначе, как милитаристической и гогенцоллерновской.

Но, заслоняя все эти всплывающие в памяти отрывочные, мелкие картинки, как сон, как светлое видение, выступает картина московской улицы в день того международного, общечеловеческого праздника, в первый раз приобщившего молодую демократическую Россию к культурным трудовым массам всего мира. Без конца, без начала заполняющий всю ширину улицы человеческий поток, а над ним, залитые ярким солнцем, раздуваемые весенним ветерком, радуя взоры бесконечными переливами того же ликующего алого цвета, - несметные флажки, флаги, знамена, хоругви, только яснее выявлявшие могучее, стройное движение этой сплошной текучей, живущей одной общей разумной волей могучей массы человеческих существ. Тайна свободы чуялась в стихийном единстве этого непреодолимого поступательного движения. Более великого дня, конечно, никогда не переживал наш, да полно, переживал ли и какой другой народ. Его величие для меня подчеркивалось сравнением с только что приведенным рядом прежних встреч с этим красным знаменем. Не видно было, не представлялось даже возможным присутствие враждебной вооруженной силы, готовой в потоках крови заглушить всякое проявление действительной свободы (как в Париже); ни на одну минуту не приходила в голову мысль о необходимости полицейской силы, без которой не сочли бы возможным обойтись и в самых культурных странах при стечении таких значительных народных масс (как это было в Италии); не блистали эти обе силы и своим отсутствием (как в Германии), а главное, не в одних этих отрицательных особенностях заключалось величие этого зрелища, отличавшее его от всех мной ранее виденных. В первый, быть может, раз избитая фраза, фарисейски повторяемая людьми, больше всего дрожащими при мысли, как бы она не оправдалась в действительности, фраза: современное войско - это сам вооруженный народ, эта фраза явилась наглядным, для кого славным, для кого грозным фактом. Слово братание (fraternisation), от которого бледнели щеки французского буржуа 1848 и 1871 гг. (бледнеют они и у защитников порядка других стран), стало делом, воплотившись в этих сомкнутых рука об руку рядах работников, работниц и солдат. А чтобы не было сомнения в еще более широком общечеловеческом значении этого слова братание, высоко над головами вооруженного народа горели на солнце слова: Да здравствует Интернационал, Мир и братство народов. В первый еще раз этот праздник свободных демократий совпал у всех народов и знаменовал собой падение еще одной преграды между демократиями всего мира. Недаром же это братание войска с народом, перешедшее в братание народов, вызвало бешеные вопли ужаса и отчаяния в рядах наших чутких контрреволюционеров. Недаром - именно с этого дня мирного проявления мощи народа и его миролюбия - полились те потоки бешеной слюны, с которыми все тайные враги революции накинулись на ее творцов - рабочих и солдат, развивая свои предательские проекты разгрузки рабочих Петербурга, высылки участвовавших в революции войск и т.д., осуществляя старый, испытанный прием кроткого царя Давида, когда он, желая завладеть женой Урия, распорядился ссылкой его на фронт. Чтобы завладеть плодами революции, ее врагам нужно прежде всего расправиться с теми, кто своей кровью нам ее осуществил!

Вот мирный, победный путь, который за одну человеческую жизнь совершило это красное знамя с того момента, когда сентиментальный поэт (история добавляет - по указке далеко не сентиментального банкира Гудшо) отринул его, как напоминающий цвет крови. Нет, красное знамя само никогда не было символом крови. Поборники порядка, защитники церкви и государства не раз топили его в лужах крови, само оно только оборонялось и звало человека неизбежно вперед, к всеобщему миру и свободе. Только одноцветное и именно красное знамя до сих пор знаменовало собой страшное для всех врагов демократии единение демократий всего мира. Не смерть, а жизнь несет с собой это красное знамя, водворение мира на земле, в человецех благоволения. Но довольно о знаменах, теперь несколько слов о самом красном цвете, о том, что должен он символизировать в природе и в грядущих судьбах человечества.

III

 Когда в навеки памятный день 1 Мая 1917 г. я не мог оторвать глаз от картины общего праздника пробуждения весны и возрождения целого народа, в моей голове невольно рождался ряд других привычных мыслей из области совершенно иного порядка явлений, мыслей о значении этого красного цвета в мироздании, в том мировом процессе, который связывает сияние солнца с присутствием жизни на земле.

Полвека тому назад, когда я приступил к своим исследованиям в этой области, физики только заговорили о том, что то, что мы называем светом, только часть лучистой энергии мирового эфира, та малая часть ее, которая одна доступна нашему глазу. Позднее эта идея была поглощена еще более широким обобщением Максвэлевой электромагнитной теории. Ботаникам в свою очередь давно было известно, что растительная жизнь, и прежде всего самый важный ее процесс - питание, зависит от света солнца. А так как свет измеряется его яркостью, им и казалось вполне очевидным, что это явление зависит от его самых ярких лучей - желтых. Но я рассуждал иначе: помимо глаза, говорил я, света как света не существует; возможно ли, логично ли допускать, чтобы объективный процесс, совершающийся в природе, мог зависеть от чисто субъективного свойства света, вне глаза не существующего, - от его яркости? И мне удалось более точными, вполне убедительными опытами доказать, что главную роль в этом процессе играют не самые светлые, самые яркие желтые лучи спектра, а лучи, значительно менее светлые, менее яркие - красные. Затем, естественно, возникал другой вопрос: почему же красные, а не какие иные? И эта зависимость не может быть случайностью, для нее нужно найти логическое объяснение. Самой простой логической связью представлялась мне следующая. Этот химический процесс, совершающийся в растении под влиянием света, совершается только с значительной затратой лучистой энергии; не будут ли эти красные лучи обладать наибольшей энергией, измеряемой их тепловым эффектом? Высказывая это предположение, я имел против себя всех физиков. Более полувека все физики утверждали, что наибольшей энергией, наибольшим тепловым эффектом обладают не красные, как думал я, а невидимые инфракрасные лучи. Но я стоял на своем и утверждал, что нужны более точные опыты, чтобы разрешить этот вопрос. Произвести такие опыты было уже не мое дело, а дело физиков. Приходилось ждать. Наконец, такие опыты, каких я ожидал, были произведены (знаменитым американским физиком Ланглеем), и мое предсказание вполне оправдалось. Таким образом, вначале я имел против себя всех ботаников и всех физиков, но первым пришлось податься немного влево, а вторым немного вправо для того, чтобы оправдалась исходная точка отправления моего исследования. Теперь мы можем смело сказать, что из всех волн лучистой энергии солнца, возмущающих безбрежный океан мирового эфира и проникающих на дно нашей атмосферы, обладают наибольшей энергией, наибольшей работоспособностью именно красные волны, они-то и производят ту химическую работу в растении, благодаря которой возникает возможность жизни на земле. Простое словесное сопоставление: химическая работа зависит от работоспособности лучей - делает этот вывод самоочевидным.

Совсем недавно я попытался пойти еще далее по пути этих обобщений. Мы можем сказать, что не только волны красного света обладают наибольшей энергией, работоспособностью, но что красный цвет является выражением, признаком работоспособности, присутствуя и в волнах другого цвета. Известно, что трое из гениальнейших физиков XIX в., Юнг, Максвэль и Гельмгольц, пришли к заключению, что в основе всех бесчисленных оттенков цветов лежат даже не семь ньютоновских цветов, а всего три: красный, зеленый и фиолетовый, но никому не удалось указать, каким трем основным объективным свойствам света, световой волны или вообще волнообразного движения можно приписать эти три основных световых ощущения. Не находя для них объяснения, Гельмгольц назвал их просто тремя переменными. Я указал, что этим трем свойствам можно, выражаясь языком Пуанкаре, дать другие названия - названия, заимствованные из основных механических представлений о волнообразном движении, и таким образом приурочить их к основным трем свойствам звуковой волны. Эти три свойства, во-первых, размах (амплитуда) колебания, соответствующий силе, громкости звука, во-вторых, число, или частота, колебаний, соответствующая высоте тона звука, и, в-третьих, воспринимаемость, соответствующая резонансу слухового органа (аппарата Корти). Красный цвет соответствует амплитуде колебания световой волны, фиолетовый - числу, или частоте, колебаний, наконец, зеленый цвет зависит от присутствия в глазу поглощающего аппарата - зрительного пурпура, - недаром физики уже давно сближают оптические явления поглощения света с акустическими явлениями резонанса. И там и здесь для объяснения всей совокупности явлений достаточно двух основных свойств волн - амплитуды и числа колебаний, и одного свойства воспринимающего аппарата - резонанса или поглощения. Не буду останавливаться на преимуществах этого воззрения, дающего простое объяснение для всех главнейших фактов цветного зрения и заменяющего старые, ничего не говорящие слова - красный, фиолетовый, зеленый, более понятными для физика словами - амплитуда, тон и резонанс. Остановлюсь только на выводе относительно красного цвета. Если красный свет, как мы видели, есть выражение, признак работоспособности света, объясняющий его творческую роль в созидании жизни на земле, то красный цвет, выражаясь языком звуков, это самый сильный, самый громкий цвет. Не потому ли он радует наш взор, как мощный звук радует наш слух? Не потому ли, заметим мимоходом и обратно, он приводит в бешенство быков и зубров?

http://sovross.ru

*   *   *   *   *   *   *

На сайте "Высокие статистические технологии", расположенном по адресу http://orlovs.pp.ru, представлены:

На сайте есть форум, в котором вы можете задать вопросы профессору А.И.Орлову и получить на них ответ.

*   *   *   *   *   *   *

Удачи вам и счастья!


В избранное