...Не думаю, что эти творцы не осознают того, что, идя впереди жизни образчиками, скажем так, привлекающе-завлекающего негатива в своих произведениях, они, так или иначе, становятся проповедниками, проводниками и продуцентами зла и безнравственности. Более того, они никак не заинтересованы в искоренении зла: не будет зла – не будет у них работы. Как и у армии сотрудников правоохранительных и судебных органов. В сохранении зла прямо заинтересованы и сильные мира сего! Ибо не будет зла – не будет нужен и многомиллионный госаппарат по управлению массами, их принуждению и обману.

То же самое касается и исторических произведений современных авторов: история искажается, мифологизируется, вестернизируется, боевикизируется, сексуализируется, опошляется.

И все для того, чтобы привлечь внимание как можно большего количества людей! Тех самых, что испокон веков живут по принципу "хлеба и зрелищ!", который во все времена и у всех народов удачно и с успехом навязывался и навязывается властями и их клевретами подавляющему большинству населения. Чтобы как можно выше поднять свой рейтинг! Чтобы как можно больше продать своих творений!..

Весна – время такое, что, хочешь не хочешь, пробуждает интерес к женщинам. В том числе – к женщинам в кино. Но, поскольку, женская стихия – это целый океан, мы, чтобы не потонуть в нём, по крайней мере, попытаемся нырнуть в киноглубины, связанные с образом женщины-матери. Тем более что весна, как пробуждение жизни, всегда ассоциировалась именно с материнской стихией.

Но, правда, в наше время образ матери, мягко скажем, не в почёте. Даже само это словосочетание – «образ матери» – у кое-кого вызывает зевоту. В прошлом году в Великобритании вышел фильм строго на эту тему, называется «Материнство». Так вот, картина с треском провалилась в прокате. Ситуацию не спасла даже Ума Турман, сыгравшая главную роль.

И кто знает, может быть, главная причина такого провала в самом названии фильма – «Материнство». Как показала практика, для современного уха оно звучит как из прошлого века и явно неспособно заманить зрителя в кинозалы. Причём, назвав так торжественно свою картину, сам режиссёр, кстати, женщина, и не думала возводить образ матери на пьедестал. Скорее, совсем наоборот...

Холмоуотс

«Мне кажется, я расслышал чьи-то шаги...».

Автор:

Саша Николаенко.

Источник изображения:

http://newlit.ru/

…и был вечер, и мы, обнявшись, сидели у реки, такой большой, что противоположного берега не видно. Только круглая луна повисла низко над горизонтом, бросив на поверхность реки живое воплощение кисти Куинджи.

– Жизнь, я люблю тебя, – тихо сказала ты.

– Я люблю тебя, Жизнь! – громко и весело запел я.

– Тсс! – Ты приложила свой пальчик к моим губам, – не ори, дай послушать…

– Ты слышишь, как она течёт?

– Как сама жизнь…

– Ого! Ты научилась слушать реку?

– А ты тоже узнал у реки секрет, что время не существует, да, Жизнь?

Лицо Бинки озарила светлая улыбка.

– Да, – ответила она. – Ты ведь имеешь в виду, что каждое мгновение река находится повсюду – у истока и устья, у водопада, у переправы, на быстрине, в море, в горах, повсюду, каждое мгновение, и что для неё существует лишь настоящее и ни малейшей тени грядущего?

– Верно, – сказал я. – И когда я постиг это, то посмотрел на свою жизнь, и она тоже была рекою, ничего не было, ничего не будет; всё живо здесь и сейчас.

– Почему Жизнь – в русском языке женского рода, а в татарском – мужского?

Мы были детьми… Та, с которой сидели у реки и собирались прожить большую жизнь, оставила меня, а я живу, много-много лет живу без неё… Это она называла меня Жизнь, шутя переводя на русский моё имя с тюркского. Ах, как давно это было!..

...– Двадцать лет назад я впервые убил человека, – сказал Костя. Он произнёс это торжественно, как будто говорил тост, потом попытался принять суровое и печальное выражение лица, но у него не получилось, и он просто выпил свою рюмку. Водка тоже была плохая, и выражение лица у него стало уж совсем неподобающее моменту. Он вгрызся в кусок хлеба с килькой, но потом попытался зайти по новой.

– Нелегко это на самом деле, человека убить, – сказал он, значительно глядя на меня. – Это не каждый может.

– Не стал бы гордиться таким умением, – пробурчал я, не зная, как на это всё реагировать.

Костя выпрямился, провёл рукой по волосам и испустил вздох.

– Ты не понимаешь ничего, сукин сын, – произнёс он. – Ты отличный мужик и настоящий друг, но ты ничего не понимаешь. Там оно так – либо ты, либо они.

– Чего тут понимать, – вновь сказал я.

– Тихо! Не перебивай. Так вот, я потом многих убивал, потому что я оказался быстрее их, спасибо маменьке и папеньке, они с детства меня заставляли заниматься спортом, и у меня выработалась хорошая реакция.

В доказательство хорошей реакции он шустро наколол на вилку последнюю кильку, чему я был даже рад, учитывая качество продукта...

...– Мы приехали в Москву из провинциального Томска. Танюшка кончила школу с золотой медалью и мечтала стать кинорежиссёром. А меня она потащила с собой просто за компанию.

Во ВГИКе полагается сначала, до экзаменов, пройти так называемое «творческое собеседование». То есть, приёмная комиссия давала абитуриенту какое-нибудь актёрское или простое режиссёрское задание, и он должен был экспромтом показать, что у него есть достаточно воображения и фантазии для решения этой задачи.

Нас набралось человек тридцать. Мы заняли несколько рядов скамеек, а перед нами, боком к нам, стоял стол приёмной комиссии и одинокий стул для абитуриента.

Первым вызвали меня.

– Ну-с, молодой человек Виталий Лагутин, – сказал председатель комиссии по имени Георгий Аполлинарьевич, знаменитый на всю страну кинорежиссёр, – представьте себе, что вы – портной. Вы берёте воображаемую иголку, вдеваете в неё воображаемую нитку и начинаете шить – ну, скажем, накладывать заплату на штаны... Начинайте!

Я напряг всё своё воображение, изобразил движением пальцев вдевание нитки в иголку и начал «шить». Шью, шью, а комиссия молчит и не предлагает мне закончить это нудное занятие. Прошло минут пять, я утомился двигать правой рукой туда-сюда – и в это время председатель сказал:

– Спасибо, юноша. Шьёте вы плохо. Вы работаете вот уже пять минут, а длина нитки у вас остаётся всё той же – не укорачивается... Увы, молодой человек, вы не выдержали собеседования. До свиданья. Следующий!

И я поплёлся на своё место несолоно хлебавши.

Следующей к столу комиссии вышла Танюшка.

– Таня Лагутина, – сказал Георгий Аполлинарьевич, глядя в список абитуриентов. – Вы случайно не сестрица предыдущему молодому человеку?

– Да.

– Надеюсь, ваш опыт окажется более успешным.

– И я надеюсь, – произнесла Таня, вызвав своим тоном лёгкий смешок у членов комиссии.

– Таня, – промолвил председатель, – вы сейчас – русская певица в одном из парижских кабачков – ну, что-то вроде тех заведений, где пела Эдит Пиаф. Вы берёте в руки гитару и начинаете петь...

– У Эдит Пиаф, насколько я знаю, гитары не было, – сказала Таня.

– А у вас будет. Вы умеете петь?

– Конечно. Что я должна исполнить?

– Что хотите. Но помните – вы должны сначала снять воображаемую гитару с воображаемой стены, хорошенько настроить её и петь, играя на гитаре. Приступайте...

...«Нет похоронки, нет убитого... – думала о муже Мотя, уже не так часто, не каждый час, вспоминая его. – Значит, пропал без вести... Значит, есть надежда, что Генка не останется сиротой... Сколько их в бараке уже без отцов осталось... Почти у каждой второй бабы – похоронка в ридикюле хранится...» Работали по сменам: двенадцать часов через сутки, от усталости некоторые женщины не могли дойти до дома, падали на топчаны и только потом, через пару-тройку часов отдыха, получив банку жидкого молока, спрятав в мешочек горсть отрубей или очисток от картошки, неслись к детям домой. Хоть какая-то кормёжка, отходы из отходов, которые разрешалось взять домой, делали женщин почти счастливыми. С приходом матери семья ела горячую похлёбку, иногда удавалось испечь на нутряном жире животных тонкие блины из картофельных очисток. При выходе с комбината обрезки сала женщины прятали в интимных местах одежды.

Мотю устроили на мясокомбинат родственники мужа, по блату. Подкармливала ожидающих забоя коров, доила их, молоко отвозила в столовую. Раз в смену рабочие ходили туда за супом из круп, ещё довоенных запасов, полагающийся кусок хлеба несли домой. Конечно, до линии фронта сотни километров, нет бомбёжек, жизнь спокойнее, чем у соседей, но голод наседал, особенно в военную зиму почувствовали. В школах развёрнуты госпитали, раненых столько, что забиты и коридоры, и цокольные помещения. Тихое кладбище на окраине города разрослось до гигантских размеров, съев все поля близлежащего колхоза: в день умирали десятки воинов. Их хоронили в братских могилах, выставляя на свежем бруствере фанерные таблички с ФИО и цифрами госпитального шифра. Умерших от голода, болезней и старости жителей хоронили в заброшенной части кладбища, в специально выкопанной траншее, которую делили на равные участки.

Уже несколько раз Мотя говорила, что надо переехать с Генкой к брату, до работы идти сто метров, мама – бабушка, хоть и старенькая, – но зато постоянно дома, да и дядя Коля не против: всё веселее будет ему сапожничать с помощником. А Генка – весь в папу, не голова, а «дом советов»: вопросы и рассуждения вихрастого шестилетки ставят взрослых в тупик. Обожал его дядя, любитель литературы серебряного века, читывавший в своё время ежедневно до корок «Известия», а по выходным дням – журнал «Огонёк», он мог разговаривать и играть с малышом часами, благо это не мешает работе. Но сейчас родители мужа слышать ничего не хотят: свекровь всю жизнь домохозяйка, свёкор ездит по областям, подписывает документы на закупку продовольствия. У него персональная машина, охрана и форма полковника интендантской службы. Так что Мотя с жидким молоком и отрубями казалась золушкой на королевском пиру...

...Если сравнить количество научных сотрудников, докторов, профессоров из названных областей с количеством «лингвистов и филологов» кафедр русского языка и сравнительного языкознания, то эти числа окажется сопоставимыми. По моим примерным подсчётам в России их от 20 до 40 тыс. человек с той и другой стороны. Почему это важно? Поскольку, если первые (биологи) работают с десятками тысяч условных «единиц учета» и досконально знают этот «предмет учёта», то число условных «анализируемых единиц» фактического и фактологического материала вторых (лингвистов) ничтожно мало – они не работают с первоисточниками, и вся их деятельность в основном сводится к компилятивной работе – переписыванию из пустого в порожнее и давно устаревшим ссылкам на самих себя.

Говорю так, потому что некоторая часть лингвистов, не желая отвечать на конкретные вопросы, безапелляционно заявляет, что в лингвистике до сих пор не сделано то-то и то-то, и что исправить это оказывается невозможным!

Обнаруживается, до сих пор ни в нашей, ни в зарубежной лингвистике не прописано (а я часто пишу и дискутирую в англоязычных лингвистических группах в Фэйсбуке, т. е. именно с англоязычной аудиторией), что до 70% всех слов произошли путём присоединения к корню приставки, окончания или суффикса. Понимание этого простого и очевидного факта, его «чёткой фиксации» в сознании представителей лингвистики приведёт к естественному пониманию того, что эти корни, стоящие после приставки, можно выделять, изучать в разных славянских и «латинских» языках, объяснять предметы, связанные с этими корнями, сравнивать частоту встречаемости в языках, указывать приставки и их число, которые используются с этими корнями (например приставки о-, об-, у-, раз-, с-, ко-, по-, из- в болгарском, польском, русском), добавлять эти корни в этимологические словари, верифицировать или полностью исправлять этимологические справочники.

Хочется спросить: «И где же эти корни, стоящие после приставки в вашей «обширной» лингвистической литературе? Где их полное систематическое описание? Назовите хоть один источник! Или русский язык этого не заслуживает?»...