Строки забытых авторов Тридцать седьмое письмо рассылки 'СТРОКИ ЗАБЫТЫХ АВТОРОВ'.

Доброго времени суток всем вам, уважаемые друзья и коллеги, подписчики-читатели!

Это тридцать седьмое письмо рассылки «СТРОКИ ЗАБЫТЫХ АВТОРОВ». Письмо
совершенно внеплановое. В эти дни отмечается 125-летие со дня рождения великого
русского поэта Александра Александровича Блока. Я не могу не внести посильный
вклад в торжества по случаю юбилея. 

Публикую полный текст выступления А. З. Штейнберга из очень редкой книги:

- ВОЛЬНАЯ ФИЛОСОФСКАЯ АССОЦИАЦИЯ –

- ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА БЛОКА –

- Андрей Белый –

- Иванов–Разумник -

- А. З. Штейнберг –

- ПЕТЕРБУРГ – 1922 –

Первая страница текста предваряется заголовком:

- LXXXIII –

- открытое заседание –

- Вольной Философской Ассоциации –

- 28 августа 1921 –

Это было заседание, посвящённое памяти Александра Александровича Блока.

Я рассказывал об этой книге в двадцать втором письме рассылки. А сейчас, - слово
А. З. Штейнбергу (в круглых скобках – мои примечания):

«Хотелось бы поделиться воспоминаниями об одном небольшом, но весьма примечательном
эпизоде из последних лет жизни Блока, об эпизоде, не совсем случайным свидетелем
которого мне пришлось быть. В вечер 5-го февраля 1919 года по ордеру Петроградской
Чрезвычайной Комиссии А. А. Блок был арестован у себя на квартире и немедленно
препровождён в помещение Комиссии на углу Гороховой и Адмиралтейского проспекта,
где он и оставался до утра 17 февраля, когда ему снова возвращена была свобода.
С утра воскресенья,
6-го февраля, до самого освобождения А. А., то-есть, - ровно сутки, я провел
с А. А. почти неразлучно в хорошо известных многим петербуржцам сводчатых комнатах
94, 95 на верхнем этаже дома прежнего Градоначальства. Эти сутки нам пришлось
провести почти неразлучно в буквальном смысле этого слова, так как из-за непомерно
большого количества арестованных, недобровольные жильцы этих слишком густо населённых
комнат делили служившие и для сидения и для спанья койки, и появившийся в 95-ой
комнате утром в воскресенье
Блок, ночь спустя после моего водворения в одном из её углов, рад был поделиться
ложем с единственным ещё с воли знакомым ему человеком. 

Следует заметить, что и А. А., и я попали сюда по одному и тому же делу или,
правильнее сказать, по одному и тому же поводу, так как дЕла, как это очень скоро
и выяснилось, в сущности, никакого и не было. Не лишним будет поэтому, быть может,
предпослать самим воспоминаниям об арестованном Блоке несколько слов о тех обстоятельствах,
которые привели к этой неожиданной для меня встрече с А. А. в столь необычной
обстановке и которые сделали эту встречу не совсем случайной. 

За три или четыре дня до ареста Блока, в Москве Всероссийской Чрезвычайной Комиссией
вторично, после кратковременной легализации, арестован был центральный комитет
партии левых социалистов-революционеров, и началась ликвидация партийных организаций
по всей России. Об этом я узнал в пятницу утром, в день моего ареста и накануне
ареста Блока, от него самого, когда, явившись по обыкновению на заседание Научно-Теоретической
Секции Театрального Отдела, застал там, кроме постоянных её участников, еще и
А. А., тоже
работавшего в то время в Театральном Отделе и являвшегося председателем его Репертуарной
Секции. Поздоровавшись, А. А. сказал мне: 

— А Вы знаете, Р. В. (Разумник Васильевич Иванов-Разумник) арестован...

Он был заметно взволнован, и его слова прозвучали отрывисто. 

— Как?

— Вы ещё не читали сегодняшней газеты?

Тут я развернул утренний выпуск «Северной Коммуны» и прочёл подробное
сообщение о московских арестах в связи с раскрытием «заговора левых социалистов-революционеров»;
среди арестованных было несколько хорошо мне известных имён, но об аресте в Петербурге
Р. В., члена нашей Теоретической, а также Репертуарной Секции, ничего не упоминалось.
Тем не менее, связь обоих происшествий не вызывала сомнений.

— Надо немедленно что-либо предпринять... — снова отрывисто и решительно
произнёс Блок. — Я переговорю с Всеволодом Эмильевичем. 

В. Э. Мейерхольд занимал должность заместителя заведывающего Театральным Отделом
Народного Комиссариата по Просвещению и был наиболее близок к представителям
правительственной партии. Блок тут же рассказал все подробности ареста Р. В.,
которые он знал от жены арестованного, и изложил свой план действий. 

Волновало его больше всего то, что арестованный, как он слишком хорошо знал,
был только писатель, и вся его практическая деятельность сводилась исключительно
к тому, что он последовательно отстаивал свои убеждения и верования в литературе.
А между тем он был арестован больной и с сильно повышенной температурой. Последнее
обстоятельство особенно встревожило А. А., и он очень опасался, как бы арест
и предполагавшееся отправление арестованного в Москву не отразились на нём роковым
образом. Несомненная вздорность
обвинения — участие Р. В. в заговоре — превращала весь этот случай
в сплошную нелепость, и в то же время дело шло, как казалось А. А., не больше
и не меньше, как о жизни близкого человека. 

План действий Блока был прост. Близкие и литературе и правящей партии люди, и
первым делом Мейерхольд, должны взять арестованного на поруки, покуда следствие,
в чём никто из нас не сомневался, не выяснит совершенную непричастность Р. В.
к делу, если таковое вообще существует. Вместе с тем, Блок предложил устроить
соединённое заседание обоих секций, в которых работал Р. В., для принятия формального
постановления о незаменимости арестованного, как работника, чтобы личное ходатайство
поручителей поддержать также
и ходатайством официальным. В случае неуспешности этого пути, Блок предполагал
обратиться ещё с особой просьбой к Горькому. 

Блок спустился вниз к Мейерхольду и вскоре вернулся с сообщением, что мы сейчас
можем начать заседание, в котором примет участие и В. Э. Через несколько минут
все были в сборе, предложение А. А. было, конечно, принято единогласно и осталось
только написать самый текст постановления. Покуда секретарь составлял текст,
Блок, по-прежнему проявлявший, несмотря на свою, не покидавшую его и теперь,
внешнюю сдержанность, все признаки сильного волнения, выкуривал одну трубку махорки
за другой, и, наконец, в явном нетерпении,
взял лист бумаги и сам начал что-то писать, думая над каждым словом, зачеркивал,
исправлял и снова восстановляя первоначально написанное. Между тем секретарь
наш уже кончил и огласил проект постановления.

- Да, так лучше, — сказал А. А., — я сам хотел написать, но у меня
ничего не выходит. 

Постановление переписывалось на машинке. Блок интересовался, как и когда оно
будет доставлено по назначению, считал недостаточным послать его по почте, и
успокоился на этот счёт лишь тогда, когда Мейерхольд предложил немедленно отправить
бумагу на Гороховую с курьером.

Бумага была приготовлена. Блок предложил лично всем на ней расписаться, заседание
кончилось, но всем как-то не хотелось расходиться.

План А. А. был выполнен только отчасти. В беседе выяснилось, что никак невозможно
взять арестованного на поруки без его ведома и согласия. Снестись же с ним не
представлялось возможным так просто: он был строго изолирован, как, впрочем,
и все арестовывавшиеся по распоряжению Чрезвычайной Комиссии. 

Все были явно не удовлетворены. Наше бессилие помочь было слишком очевидно. Когда
я, уходя, подал А. А. руку, он, чуть-чуть улыбаясь, сказал мне: 

- Не встретимся ли мы с Р. В. гораздо скорее, чем предполагаем? 

Предчувствие его очень скоро оправдалось, хотя и не вполне. 

В тот же вечер ко мне на квартиру явились незваные гости с ордером Чрезвычайной
Комиссии на производство обыска и на арест независимо от результатов обыска.
Последнее обстоятельство сильно встревожило моих домашних. 

— Не расстраивайтесь, — утешал их руководивший арестом агент Комиссии:
— у нас сегодня список большой, и всё — писатели, художники, профессора.

Мне вспомнились сказанные на прощание слова Блока.

Список, действительно, был большой. По крайней мере, в помещении для арестованных
при Василеостровском Совете Депутатов, куда собирали арестованных на одном только
Васильевском Острове, я очутился в обществе М. К. Лемке, К. С. Петрова-Водкина
и А. М. Ремизова. Как на следующее утро выяснилось, мы ночевали в квартире, которую
занимал прежде Ф. К. Сологуб. Из квартиры этой он был лишь недавно выселен, и
Ремизов, как и Петров-Водкин, нередко здесь бывавшие, отлично её знали. Не хватало
только самого хозяина квартиры,
хотя, по имевшимся сведениям, в списке Чрезвычайной Комиссии значился и он. 

За утренним кипятком мы стали обсуждать, какие такие причины столь неожиданно
собрали (нас) в столь неожиданном месте. Я рассказал о последнем соединённом
заседании двух секций Театрального Отдела, и тут Петрова-Водкина осенило. 

— Постойте! Постойте! — воскликнул он. — Теперь всё понятно!
Это не кто иной, как наш дражайший Р. В., да вот ещё — Философская Академия.
Но раз так, то непременно должен быть арестован и ещё кое-кто, и непременно Блок.
Все, миленькие, встретились; все там будем! 

Упомянутая Петровым-Водкиным «Философская Академия» был тот кружок,
который всего лишь за несколько дней до этого в последний раз собрался на квартире
у арестованного Р. В. Это был кружок основателей будущей Вольной Философской
Ассоциации, к которому с самого начала принадлежал и Блок. Догадка Петрова-Водкина
оказалась правильной: весь упомянутый «длинный список», как впоследствии
выяснилось, был ничем иным, как копией со списка адресов, записанных в книжке
у Р. В.; при допросах же Р.
В. в Москве следователем В. Ч. К. Вольная Философская Академия играла далеко
не последнюю роль.

Как бы там ни было, перспектива встретиться с автором «Двенадцати»
на пресловутой «Гороховой» уже не казалась слишком фантастичной.


Однако, когда нас в субботу днём перевезли в трамвае туда, Блока там ещё не было.
Мы долго дожидались следователя. Лишь поздно вечером нас допросили, и очень скоро
всех, кроме меня, отпустили. Меня же, впредь до выяснения некоторых обстоятельств,
отправили наверх. 

По порядку, заведённому на Гороховой, каждое утро сообщался список арестованных,
препровождавшихся отсюда в места более постоянного заключения, главным образом,
на Шпалерную, в так называемую «Предварилку». И в это утро, воскресенье
17-го февраля, список был сообщён, и камеры значительно разгрузились. Многие
койки освободились совершенно, и арестованные, разделявшие их с другими или не
нашедшие ещё себе никакого определённого пристанища, в том числе и я, начали
устраиваться на новых местах. Только
что я разостлал шубу на сеннике и поставил свой саквояж у изголовья, как мне
бросилась в глаза высокая, статная фигура входившего Блока. 

Это было до чрезвычайности странно. Весь облик Блока как-то резко выделялся на
фоне этой жуткой картины человеческих бед. Одна ночь в этой совершенно особой
и ни с чем не сравнимой атмосфере, в которой причудливо сплетались предсмертная
тоска и робкая надежда, удалая беспечность и тяжёлые сны, ужас перед неизвестностью
и светлые воспоминания — одной такой ночи достаточно было, чтобы на все
лица легла мрачная тень, чтобы во всех взорах загорелось одно и то же страстное
желание: поскорее бы вон отсюда!
подальше, подальше отсюда! 

Блок вошёл, как он входил обыкновенно куда-нибудь, где много случайных и незнакомых
людей. Таким я видел его входящим в переполненный вагон трамвая: чуть-чуть откинутая
назад голова, плотно сжатые губы, взгляд, спокойно ищущий, на чём бы остановиться.
Он вошёл, как будто собираясь пройти насквозь, или, чтобы, сказав кому-нибудь
два слова, повернуться и уйти обратно тем же лёгким упругим шагом, каким он вошёл.
И было странно видеть, как вот этот свободный в заключении человек сейчас натолкнётся
на глухую стену
и должен будет остановиться или даже отпрянуть. Мне было как-то неловко пойти
к нему навстречу, хотя после тяжёлой ночи это был первый блеснувший луч. 

Но взгляд его уже встретился с моим, и мы невольно улыбнулись друг другу и крепко
пожали друг другу руки. Теперь я уже не просто смотрел на Блока, а удивлялся,
почему с ним поступили иначе, чем с другими моими спутниками. Мы обменялись новостями.

Вот что я узнал от него: в приёмную к следователю внизу он попал уже около полуночи,
очевидно, очень скоро после того, как меня оттуда препроводили наверх. При личном
обыске, производившемся при первой регистрации до водворения в приёмную, у него
из вещей, бывших при нём, забрали только записную книжку. В приёмной у следователя
он провёл целую ночь, так как до поздней ночи следователь был занят, а затем
прервал свою работу до утра. Приемная была полна народу, не перестававшего прибывать
всю ночь. Всю ночь он
провёл поэтому почти без сна и только какой-нибудь час поспал, растянувшись не
то на скамье, не то на полу. Лишь сейчас утром его допросили, и в результате
— вот он здесь. 

— Да, но в чём же дело? О чём Вас спрашивали? Что Вы отвечали? 

Его спрашивали, как и всех нас раньше, о нашей связи с партией левых социалистов-революционеров.
На вопрос этот Блок ответил, что связь сводится к сотрудничеству в разных изданиях
партии — и только, так что он даже не знаком ни с кем из её политических
деятелей. 

- Но в чём же выразилось его сотрудничество?

— В печатании стихов, например, - поэмы «Двенадцать», и статей.

— Что мог бы он ещё прибавить к своим показаниям?

— Ничего больше.

Через некоторое время ему сообщено было, что освободить его не могут, и его отправили
сюда наверх.
 
— Придётся посидеть, — с виноватой как бы улыбкой сказал А. А. 

Между тем освободившиеся после утренней разгрузки койки уже все давно были разобраны,
а народ всё прибывал. Приходили одиночки, как и Блок, направляемые сюда снизу
разными следователями; появлялись и небольшие новые партии, переведённые из разных
других мест заключения для дальнейших допросов; среди тех и других были и такие,
которые отсюда могли быть отправлены прямо на казнь. 

Камера гудела, как улей. Тут все были и знакомы и незнакомы друг с другом. Во
всяком случае, одно каждый верно знал о каждом, что нет тут ни одного, кто согласился
бы остаться здесь добровольно хотя бы одну лишнюю минуту. Это всех как-то уравнивало
и стирало все различия умственного уровня, привычек прошлого, все различия возможного
будущего. Все приведены были к какому-то одному общему знаменателю. Были же тут
люди самые различные. Среди знакомств, которые быстро завязались здесь у Блока,
были представлены
все классы общества — от генерала и до пьяного извозчика, служившего в
Чека, от профессорского сына, высоко просвещённого ценителя новейших муз до неграмотного
ямбургского крестьянина, превосходившего всех лишь в одном искусстве —
непрерывно сквернословить. Были тут и спекулянты, и взяточники, и убийцы, и честные
революционеры, и просто ни в чём неповинные люди. Но все эти знакомства начали
завязываться у Блока несколько попозже. Покуда что мы стояли безмолвно у стола
подле моей койки, присматриваясь
и прислушиваясь, и с лихорадочной поспешностью выкуривая папиросу за папиросой.


— А видите, — вдруг обратился ко мне А. А. — третьего дня я
верно подумал, что история с Р. В. коснётся и нас. — И сейчас же, как бы
почувствовав некоторую естественную между нами в этой обстановке близость, он
прибавил: 

— Можно мне на время остаться здесь? 

Так мы стали соседями по тюремной койке. 

За время, прошедшее с раннего кипятка до появления Блока, у меня уже составился
обширный круг знакомств в этом хаотическом и непрерывно текущем миру. Некоторые
знакомства завязались ещё внизу, в приёмной у следователя. Покуда Блок, растянувшийся
на нашей койке, дремал после бессонной ночи, я присел к столу, за которым сидело
несколько политических. Это были все левые эсеры, рабочие и матросы, которых
в эти дни арестовывали десятками. Они уже знали, что и я арестован в связи с
измышленным заговором левых социалистов-революционеров,
и естественно заинтересовались также и моим знакомым, только что поселившемся
в моём углу. Я назвал Блока. 

Трудно передать их изумление, когда они услышали это имя. 

— Не может быть! Не может быть! — всё повторял моряк Ш., годами сидевший
в тюрьмах дореволюционных и уже успевший познакомиться и с тюрьмами революционными.
— Впрочем, всё может быть, — прервал он самого себя: — только,
знаете, это фактик не только биографический, но и исторический! 

Матрос Ш. сам был немного литератор, он подробно изучал историю революционного
движения среди моряков и даже кое-какие результаты своих исследований успел напечатать.
Другие товарищи его не так быстро справились с подвернувшейся им трудной задачей.


— Но позвольте, однако, товарищ, — обратился ко мне один из рабочих:
— ведь товарищ Блок сочинил «Двенадцать» - так?

— Ну, конечно. 

— А это вещь какая: революционная или контрреволюционная? 

— Думаю, что революционная. 

— Как же революционная власть может товарища Блока сажать на Гороховую?


Я предпочёл ответить вопросом: 

— А вы-то сами, товарищ, революционер или контрреволюционер? 

Он улыбнулся, радуясь наперед моей лёгкой победе над ним: 

— Ну, уж вы меня не обижайте: и без того обидно. 

— То-то! — сказал я. 

— То-то! — повторил он, и все весело засмеялись кругом. 

Между тем, весть о том, что здесь известный писатель Блок, уже успела облететь
обе камеры и вокруг нашего стола собралась целая куча народу. Многие спрашивали,
где он, и на цыпочках подходили к койке, на которой он дремал, чтобы взглянуть
на него, и снова отходили в раздумьи, односложно делясь своими впечатлениями.
Не все они знали о нём раньше, хотя бы понаслышке, многие только слышали о нём
и уже совсем не многие читали его. Эти последние были почти исключительно политические.
Но всем было как-то отрадно
знать, что вот здесь, на этой «Гороховой два», вместе со всеми «известный
писатель», и, взглянув на него, все уже потом с участием, которое сохранилось
к нему весь этот день до самого его освобождения, подходили к нему, чтобы как-нибудь
выразить свое доброе чувство.
 
Очевидно, сам внешний облик Блока внушал всем, что именно таким должен быть собою
«известный писатель», и что это человек, во многом отличный от других.


Покуда А. А. дремал, я оставался героем всей камеры. Но вот он очнулся и подошёл
к нам. Немедленно завязался диспут. Затеял его бывший кавалерийский офицер С.,
и вот по какому поводу. 

С. прославился на войне необыкновенно лихим набегом в глубокий тыл германского
расположения. Об этом подвиге в своё время писали во всех газетах, а фотография
героя обошла все иллюстрированные приложения. С. считал себя поэтому большой
знаменитостью и, знакомясь с кем-нибудь из арестованных, он произносил свою фамилию
с гордостью, ожидал как будто немедленного изъявления преклонения и восторга.
Но, конечно, мало кто знал так точно хронику войны, и в большинстве случаев лихому
кавалеристу приходилось самому
как-нибудь заводить разговор о войне и о её героях. Внимание, которое привлекал
к себе Блок, пришлось ему не совсем по вкусу. Когда Блок подошел к нашему столу,
С. немедленно представился: 

— Какова ирония судьбы! — сказал он. — Моя фамилия С. —
повторил он. Блок промолчал. 

— Вы, может быть, слышали о деле... - и он назвал какое-то число 15-го
года, и тут же ещё раз рассказал про блестящий подвиг, им совершённый. 

— Так вот я говорю: как будто бы нам с Вами место не здесь, а на самом
деле —как раз наоборот, и я всем это объясняю, хотя и никто не хочет согласиться.
Ведь социализм — это что? Равенство, так? — Равенство! Ну, так значит
ни у кого никаких знаков отличия быть не должно. Вот у меня забрали полученного
мною, не скажу, чтоб не по заслугам, Георгия и совершенно справедливо! Вот Вы
пишете стихи и пользуетесь заслуженной известностью — это тоже своего рода
Георгий, значит забрать Вас!


Блок спросил его: 

— А Вас разве за то арестовали, что Вы отличились на войне? 

— За то или не за то — моя фамилия С., и в этом всё дело. 

— Ну, батенька, — сказал один из моряков социалистов-революционеров.
— И мнение же у Вас про социализм... — и он энергично начал характеризовать
прежнее офицерство, войну и её прославленные подвиги. Блок заступился за кавалериста,
на которого начали уже наседать со всех сторон: 

— Вы к нему несправедливы, — сказал он, — существует и такое
представление о социализме. Ещё большой вопрос, какое представление о нём победит
в жизни. Он повторяет не только белогвардейские слова, но и слова некоторых из
социалистов. 

— Такой социализм наш худший враг, — сказал моряк Ш. 

— Однако, — возразил А. А., — вот же Вы говорите это не на
свободе, а в тюрьме. 

— Верно, Александр Александрович, Вы правы. Товарищ С. не так уж глупо
рассуждает! 

— Однако, — обратился ко мне А. А.: — Шигалёвщина (термин из
Достоевского) действует: и прямо, и навыворот. 

Приближался час обеда; все разбрелись к своим койкам составлять «пятёрки».
Дело в том, что обед заключённые получали не каждый в отдельности, а сразу пять
человек в одной большой деревянной миске. Заключённым самим предоставлялось разбиваться
для этого на партии по пяти человек. Приходилось отказываться от «буржуазных»
привычек. В Блоке, только что узнавшем про обеденные порядки, боролись привычная
брезгливость с сильным аппетитом. 

- А Вы будете обедать? — спросил он меня. 

— Да, я думаю, как все! 

— А знаете, было бы хорошо с этими настоящими товарищами, — сказал
А. А.: - они все какие-то чистые. 

Это, действительно, было так. Среди пёстрой массы арестованных политические отличались
не только выражением своего лица, но и поразительной чистоплотностью. Арестованные
моряки и рабочие, между тем, уже взяли нас, неопытных интеллигентов, под свое
покровительство. К нам подошел моряк Ш.
 
— А Вы всё ещё ни к кому не пристроились? Хотите к нам, А. А.?
 
— Если можно... 

Мы стали в очередь, и Ш. начал подробно объяснять Блоку, почему он рад видеть
его здесь: 

— Писатели всё должны видеть своими глазами. Кто сможет сказать, что он
пережил русскую революцию, если он ни разу не побывал в Чрезвычайке? Вот теперь
Вы и с этой стороны увидели дело.
 
— Но с этой стороны я никогда не хотел видеть революцию, — возразил
Блок. 

— Значит, Вас интересует только парад!

— Нет, не парад, — снова возразил Блок: — а настоящая правда,
здесь разве она есть? 

Они явно не понимали друг друга и говорили о двух разных правдах. Блок с усмешкой
обратился ко мне: 

— Вот Вам случай пофилософствовать по-настоящему. 

Но философствовать нам в данную минуту уже не пришлось. Уже суп был налит в нашу
миску, мы получили каждый по куску хлеба и по деревянной ложке и вернулись к
нашему столу. У всех нас были кое-какие собственные запасы, и мы выложили их
тут же на стол. Затем мы приступили к исполнению обряда: каждый по очереди опускал
ложку в миску, на дне которой плавали кусочки конины, и, проглотив свою ложку
супу, дожидался, пока очередь снова дойдёт до него. Все мы, очевидно, были одинаково
деликатны, и, когда миска опорожнилась,
вся конина оказалась в неприкосновенности на дне. 

— Эх, деликатные вы! — сказал рабочий П., и тут же взял газетный
лист, оторвал от него пять лоскутов бумаги, достал свой перочинный нож и стал
накладывать каждому по равному числу кусочков мяса. 

Блок раскраснелся от горячей похлёбки; вся обеденная церемония, видимо, привела
его в хорошее расположение и, с трудом разжёвывая жёсткую конину, он начал шутить:


— Зачем же Вы, товарищ П., себе тоже положили на бумажку, могли бы свою
порцию оставить в миске. 

— Нет, это уже оставьте! По-товарищески, так по-товарищески, чтоб всем
было одинаково... 

Обед кончился. Большинство арестованных растянулось на койках. К Блоку подошёл
хорошо одетый господин и, поклонившись, торжественно произнес: 

— Позвольте представиться! Ваш искреннейший почитатель! - Начала их разговора
я не слышал; А. А. убедил меня расположиться посвободнее на койке, и я задремал.


Когда я, приблизительно через час, проснулся, господин с хорошими манерами, прислонившись
к столу, всё ещё беседовал вполголоса с Блоком, сидевшим на краю койки у моих
ног, или правильнее, господин всё ещё продолжал говорить, а Блок молча его слушал.


— Понимаете, Александр Александрович, — говорил искреннейший почитатель
Блока: — для меня между внешним видом книги и ее внутренним содержанием
дисгармония немыслима: переплёт — это, как бы, аккомпанемент к стихам.
Ну вот, например, «Ночные часы» - Вы понимаете, как трудно подобрать
тон кожи; или решить вопрос: одноцветный корешок или же под цвет обреза. Совершенно
ясно, например, что «Ночные часы» не допускают золотого обреза. Да,
но какой же? Наконец, я остановился
на голубовато-синем. 3наете, такого цвета, как плащ у Мадонны Леонардо. Вы согласны
со мной, Александр Александрович?
 
— Да, разумеется. 

— Ах, Александр Александрович, если б Вы знали, что для меня значит: «Не
жаль мне дней, ни радостных, ни знойных, Ни лета зрелого, ни молодой весны»!


И он почти шёпотом декламировал одно стихотворение за другим.

— Или это, например: «Она ждала и билась в смертной муке».


— Как Вы много знаете наизусть, — сказал А. А. — пожалуй, больше
моего. 

А искреннейший почитатель, ободрённый похвалой Блока, то вполголоса, то снова,
совсем шёпотом, продолжал читать и читать стихи, перемежая их отрывками из своей
собственной биографии. Когда он, наконец, растроганный и утомлённый, отошёл к
одному из своих ближайших товарищей по несчастью (он с двумя спутниками был задержан
при попытке переправиться через финляндскую границу), Блок, повернувшись ко мне,
сказал: 

— А Вы знаете, за такое добродушие невольно прощаешь всё! И притом они
все теперь в такой беде. Жалко, что ему не удалось перебраться за границу...


Наступили сумерки, В первой камере уже зажгли электричество. Кое-где играли в
карты. Распивали чай. Много курили. Некоторые из политических, к которым за это
время успели прибавиться ещё два правых эсера-интеллигента, вели разговоры на
злобу дня. В их углу было наиболее шумно, и внимание Блока невольно обратилось
в ту сторону. Среди споривших выделялась высокая видная фигура стройного старика
в военной форме. Он молча и внимательно прислушивался к спору, от поры до времени
снисходительно и иронически улыбаясь.
Его строгое лицо, бритое, с коротко остриженными усами, казалось удивительно
знакомым. 

— Вы не знаете, кто это такой? — спросил меня Блок. - Я как будто
где-то видел его. Это как будто кто-то из видных жандармских генералов. 

В это время свет подали и в нашу камеру, и при ярком освещении фигура казавшегося
столь знакомым незнакомца ещё резче выделилась среди болезненного вида рабочих
и измождённых лиц интеллигентов. 

— Он как будто исполняет работу последнего из своих подчиненных —
заметил Блок. 

И в самом деле, этот, несомненно, бывший сановник, как будто подслушивал с очень
прозрачной целью горячие речи споривших между собою правых и левых эсеров. Они
же не обращали никакого внимания на него, и постепенно лицо его так и застыло
с язвительной улыбкой на губах. Блок не сводил с него глаз: 

— Это первое определённо неприятное лицо, которое я вижу здесь, —
сказал он. 

Сановник, как будто почувствовав пристально устремлённый на него взгляд, повернул
голову в нашу сторону, и глаза его встретились со взглядом Блока. Он быстро отвёл
их, лицо его изобразило какую-то полупрезрительную гримасу, и он, наклонившись
к ближайшему своему соседу, стал его о чём-то расспрашивать. 

— Он Вами также заинтересовался, — сказал я. 

— Какое старорежимное лицо, — задумчиво произнес Блок. 

Тут к нам с приглашением на «чашку чаю» подошёл левый эсер матрос
Д., и Блок пересел к другому столу. Я же принял вызов сразиться в шахматы и часа
на два потерял А. А. из виду. 

Когда я после боя вернулся в наш угол, Блок сидел за столом с юным матросом,
который рассказывал ему о разных своих похождениях. Арестован он был за то, что
заступился на рынке за какую-то обиженную милицией бабу: ему пригрозили, он выхватил
револьвер, милиционеры набросились на него, побили, а при обыске у него в кармане
нашли левоэсеровскую прокламацию. Так и он приобщён был к заговору левых эсеров.


— Эх, — сказал он, поднимаясь с табуретки, — самое верное средство
— это проспать до лучших времен. Отправляюсь в дальнее плавание —
и он протянул руку, как если бы он действительно собирался в далёкое путешествие.


— Он милый, — сказал А. А. — Какие они все милые! 

— А Вы не скучали? 

— Нет, знаете, тут много очень интересного. 

К нам подошёл правый эсер О. 

— Блок, не правда ли? И Вы среди заговорщиков? 

Блок улыбнулся: 

— Я старый заговорщик. 

— А я не левый, я правый эсер. 

Блок ответил, как бы возражая: 

- А я совсем не эсер. 

- Однако, заговорщик? 

— Да, старый заговорщик, — с прежней улыбкой ответил А.А. 

К нам присоединился новый собеседник, всего только недавно попавший в нашу обитель,
с которым я успел познакомиться за шахматной доской. Это был молодой помещик
Ж., из лицеистов, кажется, - сын адмирала, уже не только с хорошими, но даже
с изысканными манерами. 

— А я, — обратился он ко мне, возобновляя прерванный разговор, —
всё-таки не могу понять, как образованный человек может быть социалистом. 

Блок улыбнулся. Ж., уже знавший, кто такой Блок, обратился прямо к нему:

— Вы улыбаетесь? Простите, мы незнакомы, но ведь тут поневоле приходится
sans façon (без условностей). Неужели Вы не согласны? 

— Нет, не согласен. Почему Вы так думаете?
 
— Но помилуйте, — воскликнул Ж.: — ведь социализм нельзя себе
и представить без ėgalitė (равенства). Но неужели и Вы будете утверждать,
что все одинаково умны, одарены, талантливы? Я думаю, что вся наша беда в том,
что мы слишком скромны. В России образованное сословие всегда хотело опуститься
до уровня массы, а не возвысить её до себя. Теперь за это расплачивается вся
Россия. 

— Не думаю, чтоб мы были слишком скромны, — сказал Блок, —
да и неизвестно ещё, расплачивается ли Россия. 

— Да, я слышал, что Вы революционер. Но Вы, кажется, меньшевик? 

В глазах Блока блеснул весёлый огонёк. 

— Нет, — сказал он, — я не меньшевик, да и вообще ни к какой
партии не принадлежу. 

— А я никогда не слышал, чтобы были беспартийные революционеры. 

А. А. рассмеялся: 

— По Вашему, бывают только беспартийные контрреволюционеры? 

Молодой человек отошёл разочарованный. Блок сказал: 

— Опять Шигалёвщина навыворот! 

Время проходило довольно быстро. Вскоре после ужина все окончательно разбрелись
по своим углам, и мы с А. А. также улеглись на нашу общую койку. 

- Как Вы думаете, что с нами будет? — спросил А. А.
 
- Я думаю, — сказал я, - что Вас очень скоро отпустят, а мне ещё придётся
посидеть и, вероятно, переселиться на Шпалерную.
 
— А у меня такое предчувствие, — сказал Блок, — что мы с Вами
ещё долго будем так вместе. Когда я пришёл утром сюда наверх, я справился, нет
ли здесь Р. В., но мне сказали, что его уже отсюда перевели. Быть может, мы нагоним
его там, на Шпалерной; а затем вероятно в Москву? Это длинная история. 

Я ещё раз попросил его рассказать подробно о разговоре со следователем; выходило
так, что его сдержанность и лаконичность, да ещё, пожалуй, то, что он в изданиях
преследуемой партии помещал не только стихи, но и статьи — что это было
единственным основанием для иного отношения к нему, чем к другим задержанным
накануне писателям. Самое неблагоприятное впечатление, несомненно, произвела
его лаконичность; так лаконично во все времена отвечали следователям и инквизиторам
лишь самые заклятые враги всякой святой
и светской инквизиции. 

— А Горький знает о Вашем аресте? 

— Да, знает и, наверное, сделал всё, что в его силах; но, очевидно, что
в данном случае и он ничему помочь не может. Уже прошли целые сутки. 

Половина ламп была потушена. Все кругом спали или собирались заснуть, кое-где
раздавались стоны: это кошмары напоминали забывшимся о страшной действительности.
В каком-то углу слышно было стрекотание: перебранка из-за просыпанной нечаянно
на пол махорки. Не спал и не пытался заснуть лишь тот старик со «старорежимным
лицом», как охарактеризовал его Блок, который со своей стоявшей у противоположной
стены койки всё время то поглядывал в нашу сторону, то снова поднимал глаза к
потолку, о чём-то тревожно
думал. Он снова привлек внимание А. А. 

— А это, ведь, несомненно, жандармский генерал, и ему грозит большая беда.
Но его даже почти как-то не жалко. Мне раньше казалось, что я его где-то видел,
но нет, это просто тип бросился в глаза. Ведь я много их видел почти в таком
же положении. 

И Блок стал мне рассказывать о своей работе в Верховной Следственной Комиссии
при Временном Правительстве. К сожалению, я не помню точно характеристик отдельных
деятелей старого режима, которые он давал при этом; эти характеристики заключались
большей частью в одном - двух эпитетах, сразу намечавших профиль. Иногда он попутно
касался и представителей нового правительства. Меня заинтересовало, какое впечатление
на Блока производил сам А. Ф. Керенский.
 
— В нём было нечто демоническое, — сказал Блок, — и в этом
тайна его обаятельности.
 
— Но что же это за демон? — спросил я. — Уж, во всяком случае,
- не «глухонемой»? 

— О нет, — сказал Блок, — такова, например, ... И он назвал
имя одной известной писательницы. — Среди женщин таких много, среди мужчин
их почти не встречаешь. 

— Ну, а среди старорежимных сановников Вы заметили нечто подобное? 

Тут Блок стал подробно объяснять, по каким мотивам он взял на себя работу в Следственной
Комиссии: он никак не мог убедить себя, что весь старый уклад один сплошной мираж
и ему хотелось проверить это на непосредственном опыте. Но опыт этот привел его
к результату ещё более крайнему: что всё это было не только миражем, но какою-то
тенью от тени, каким-то голым и пустым местом. 

— У этих людей ничего не было за душою. Они не только других обманывали,
но и самих себя, и главное, продолжали настойчиво себя обманывать и после того,
как всё уже раскрылось с полной очевидностью. Единственный человек, быть может,
у которого душа не совсем была мертва — это была Вырубова. Да и вообще,
среди них распутинцы были гораздо человечнее. Но общая картина — страшная.


— Ну, а теперь разве лучше? — сказал я. 

Блок задумался, затем, приподнявшись на локте и как бы в чем-то извиняясь, сказал:


— Я думаю, всё-таки, что лучше. 

— Ну, вольнодумство и любомудрие, как встарь, так и поныне, не признаются
гражданскими добродетелями, — сказал я, имея в виду, между прочим, и потерпевший
крушение план наш об учреждении свободной Философской Академии. 

Разговор перешёл на отдельных участников нашего кружка и, в связи с теми или
иными лицами, на занимающие их планы, на их чаяния и разочарования. Блок при
этом проявлял исключительную субъективность и говорил не столько о людях, сколько
о непосредственном чувстве, которое они и их проявления в нём вызывали. 

Беседа наша затянулась часов до трёх, и мы прерывали её несколько раз только
для того, чтобы побороть то и дело снова надвигавшуюся опасность: — клопов.
А. А. лежал ближе к стенке и самым педантичным образом уничтожал их, сползавших
откуда-то сверху по свежевыбеленной стене. 

Наконец, утомление взяло верх, мы пожелали друг другу покойной ночи, и А. А.
скоро заснул крепким сном. Как сейчас помню эти ставшие вдруг огромными глазные
впадины, слегка раскрытый рот, всю голову, запрокинутую назад с выражением бесконечной
усталости и какой-то беспомощности. При отпевании в церкви лицо Блока отдалённо
напоминало своим выражением тот образ, который запечатлелся у меня в ночь, когда
я, переутомлённый впечатлениями дня, ещё долго не мог заснуть и, размышляя Бог
знает о чём, вглядывался в черты
этого ставшего мне на минуту столь близким человека. Все как будто спали; не
спал, кроме меня, один только генерал со «старорежимным лицом». 

— Товарищ Блок! 

Человек во всём кожаном громко назвал имя и ждал отклика, но «товарищ Блок»
спал крепко и не откликался. Я указал агенту на А. А., а сам не без труда разбудил
его. 

— Вы товарищ Блок? 

— Я. 

— К следователю! 

Блок поднялся и молча, протирая глаза, пошёл вслед за ним. 

Было около четырёх ночи. Я не сомневался, что этот поздний вызов может означать
только скорое освобождение, и мне хотелось дождаться возвращения А. А. за вещами.
Я развернул книжку. Всё ещё не спавший «жандармский генерал» быстро
спустил ноги с койки и, чуть-чуть поколебавшись, встал и направился прямо ко
мне: 

— Разрешите прикурить... 

Я видел, что это только предлог и вопросительно смотрел на «генерала».


— Скажите, пожалуйста, — обратился он ко мне, — Ваш приятель
— это ведь писатель Блок? А он по серьезному делу? 

Я сказал, что, по всей вероятности, его сейчас освободят. 

— Понимаете ли, - начал мой поздний гость, очевидно давно собиравшийся
поделиться тем, что у него на душе, - я в совершенно таком же точно положении.
С минуты на минуту жду решения участи. Ах, какая это мерзкая, низкая личность!
Представьте себе только: отправляюсь вчера в моторе на Николаевский вокзал, там
меня ждет салон-вагон, чтобы отвезти ва Восточный фронт (я начальник всей артиллерии
одной из действующих армий), и вдруг меня самым неожиданным образом задерживают
и препровождают сюда. Такая мерзкая,
низкая личность! Это донос! И я понимаю, если бы это ещё было из каких-нибудь
честных побуждений, а то просто низкая интрига и ничего больше! Не он получил
назначение, а я, и вот готов потопить человека самым гнусным способом. Но я не
боюсь, меня сам Лев Давидович лично знает (он имел в виду Троцкого), я потребовал,
чтобы немедленно отправили телеграмму ему. С минуты на минуту должен быть ответ...
(он посмотрел на часы) Уже четыре часа!.. Однако, я думал, что, быть может, ночью
уже не вызывают, но вот позвали
же приятеля Вашего. 

Волнение его возрастало с минуты на минуту. Было ясно, что дело для него идет
действительно не больше, не меньше, как обо всей его участи. Он продолжал: 

— Я, понимаете ли, загадал, что если мне суждено на этот раз уйти невредимым
от этой гнусной клеветы, то выйду я не позже, чем этот вот Ваш приятель. Вы удивляетесь?
Я, видите ли, наслышался здесь о нём, ведь это тоже такая судьба: видный революционер
— и вдруг, - здесь! И не то чтоб там какой-нибудь переворот, или что-нибудь
такое...
 
— Ну, какой же он видный революционер: это писатель, и даже не писатель,
а поэт. 

— Ну, не говорите, такие люди самые опасные. Я всегда так рассуждал. Не
будь у нас всех этих графов Толстых и тому подобных, никогда не произошло бы
то, что случилось, это несомненно. 

— Скажите, генерал, разве Лев Толстой не стОит какой - нибудь потерянной
провинции? Вы не согласны с этим? 

— Ну, да, Вы человек не русский, Вам легко так рассуждать. А посмотрите,
в конце-то концов, теперь разве не то, что и раньше было? Я, знаете, это быстро
уразумел. Генерал всегда есть генерал; без генералов армии быть не может; и великая
держава не может быть без сильного правительства. А раз есть правительство, то
должны быть и тюрьмы и расстрелы, и всё, что хотите. А такие люди, как Ваш приятель,
они всегда элемент нежелательный, и каждый серьёзный государственный деятель
это отлично знает. 

Я принуждён был согласиться, и он ещё долго пояснял свою мысль примерами из самого
недавнего своего опыта. Наконец, Блок вернулся. В глазах у генерала сверкнуло
злорадство. 

Блоку вернули взятую у него записную книжку, потребовали кое-каких объяснений
по поводу некоторых адресов и записей, сказали, что дело его скоро решится, и
отправили обратно наверх. Он сам, как и при первом допросе, ни о чём не спрашивал.


Генерал поднялся с нашей койки и сказал: 

— А я, пожалуй, еще успею Вас нагнать! Вот сосед Ваш объяснит Вам, обратился
он к Блоку, — а теперь желаю покойной ночи. 

Я передал Блоку нашу беседу. 

- Мы, очевидно, с первого взгляда узнали друг друга, — улыбнулся он. —
Ну, а теперь надо попытаться снова заснуть. 

Проснулись мы довольно поздно. В камере жизнь уже шла своим обычным порядком,
уже начали готовиться к очередной отправке на Шпалерную, когда снова появился
особый агент, и, подойдя к Блоку, сказал: 

— Вы — товарищ Блок? Собирайте вещи... На освобождение! 

Затем он с таким же сообщением направился к «генералу». 

Блок быстро оделся, передал оставшийся ещё у него кусок хлеба, крепко пожал руки
моряку Щ., матросу Д., рабочему П. и попросил передать привет не оказавшемуся
поблизости «искреннейшему почитателю». Мы расцеловались на прощание.


— А ведь мы с Вами провели ночь совсем как Шатов с Кирилловым (герои Достоевского)
— сказал он. 

Он ушёл. 

Так кончилось кратковременное заключение того, кто называл себя сам в третьем
лице — «торжеством свободы»». 

Уникальное, с моей точки зрения, свидетельство очевидца...

На рассылку «СТРОКИ ЗАБЫТЫХ АВТОРОВ» можно подписаться, зайдя на
главные страницы моих Интернет-ресурсов: 

http://booksowner.narod.ru

http://rhymer.boom.ru/

и следуя далее по соответствующим ссылкам.

Интересующие вас вопросы можно задать в гостевой книге ресурса «СТРОКИ
ЗАБЫТЫХ АВТОРОВ»: 

http://www.narod.ru/guestbook/?owner=26173406

или по почте: 

booksowner@narod.ru,

а также не только задать, но и обсудить на форумах. 

Зайти на один из форумов можно с главной страницы моего ресурса:

http://rhymer.boom.ru/

или обратившись по адресу:

http://talk.mail.ru/forum/talk.ru.boom.rhymer.

Адрес другого форума:

http://narod.yandex.ru/userforum/?owner=booksowner.

Напоминаю, что существует моя страничка в «Живом журнале». Её адрес:

http://www.livejournal.com/users/vladimiroff43/

или:

http://www.livejournal.com/~vladimiroff43/

До следующей встречи, уважаемые друзья и коллеги, подписчики-читатели!