Моя проза понятна не всем. Жизнь абсурдна и хаотична. Мне неинтересно писать  про однообразие дней, быта…

 Я пишу только о необычных, на мой взгляд, событиях, часто вычурных.

 Необязательно связывать их воедино.  Можно читая, с любопытством следить за одним сюжетом, затем «перескакивать» на другой и наслаждаться им.

 Существует такой термин «Рваная литература» -  на первый взгляд, события никак не связаны между собой. Но, когда делаешь акцент на деталях, рано или поздно, складывается цельная картина, только нужно заставить работать интеллект и включить «душевное восприятие». Это даже становится интересным, собирать все пазлы воедино.

 * **

    Парадокс! Офис издательства находился на территории колбасного завода. А чего, собственно я ожидал, когда подыскивал дешевенькое издательство для публикации сборника своих весьма неплохих, как мне представлялось, стихов?  Я хотел опубликовать сборники стихов и раздать их друзьям.

    Я долго плутал по размытым слякотью тропам, вдыхая запах тухлого мяса. Наконец-то отыскал. Длинное серое здание, видимо, складское помещение, арендованное под офис.

 На двери – покосившаяся табличка: Издательство «Альфа».  Зашел внутрь – полный бардак. Снуют туда-сюда люди с какими-то коробками, на полу ошметки от этих коробок, а на драных кожаных креслах валяются мятые брошюры, обрывки бумаги, мотки веревок. Я даже не знал к кому обратиться. Вынул из кармана блокнот, полистал, нашел запись: «Эмма Валентиновна, издательство «Альфа», комната номер двадцать девять». Именно с ней я договаривался о публикации. Так, теперь нужно отыскать комнату двадцать девять. Рядом со мной «прошелестела» девушка со стопкой брошюр в руках. Я догнал её.

 - Простите, не подскажите, где находится комната двадцать девять?

 Девушка что-то пробурчала себе под нос и поспешила дальше.

 Ладно, найду сам, сориентируюсь в этом хаосе. Меня чуть не сбил с ног мужчина, тащивший на плече огромную коробку. Работа кипит! Побродил я по коридорам, наконец, нашел заветный кабинет.

 Постучал несколько раз, пока прокуренный голос не прохрипел:

 - Входите!

 Я вошел. За столом, заваленным рекламными проспектами, брошюрами, пачками визиток, сидела дородная дама в необъятном лиловом балахоне. Её волосы, не выдержав очередного осветления, выглядели как растрепанная пакля. Дама курила сигарету через мундштук. Колоритный персонаж! Я обратился к ней:

 - Простите, Вы Эмма Валентиновна?

 - Допустим,… Что Вас интересует, молодой человек?

 - Эмма Валентиновна, меня зовут Василий Найденов, я звонил вам, насчет публикации стихов и принес материалы для печати.

 - Отлично, юноша! Тогда составим и подпишем договор. Ваши вирши через месяц выйдут из печати.

 - Ждем-с.

 Когда все было готово, и я вышел на улицу, меня переполняло воодушевление, и вместе с тем, ощущение нетерпения, скорей бы вышел мой сборник!

 Пробираясь к выходу с территории завода, я увидел интересную сцену. Двое  «явных алкашей»,

 наверняка рабочие завода, расстелив на каменной глыбе газетку, разложили на ней скромную закуску – нарезанный батон колбасы. Они разливали водку в пластиковые стаканы, и пили, как воду, не морщась, заедая колбасой. «Разряжались» после смены.

 Один из них окликнул меня:

 - Парень! Выпей с нами, мы зарплату за декабрь обмываем!

 - Это в марте-то! Да, выпить стоит!

 Не знаю, почему я откликнулся, возможно, эмоции бушевали, хотелось с кем-то пообщаться, прямо сейчас, сию секунду, поэтому я к ним и присоединился. Я очень импульсивный и часто действую спонтанно.

 Проснулся дома, абсолютно не помнил, как попал домой. Дико болела голова,

  В голове и на душе мутно с похмелья…

 Муть-жуть

 Вязкая

 Светом яркая

 Разносолами богатая

 Цветами увитая

 Молитвами избитая

 С головою непокрытою.

 Скорбь надвигается

 Перерождается

 Потоком извергается

 Славословия многословия

 Словоблудия словомыслия.

 Детство юность фантазии

 Старости оказии

 Пролетела жизнь бесплодная

 Осталась муть болотная...

 Я с трудом «дополз» до кухни, налил стакан холодной воды из-под крана.

 Мгновенно осушил его. Вода ледяная, немного полегче стало. Поплелся обратно в комнату,

 Только сейчас обнаружил, что на мне грязнущая куртка, а на ногах ботинки, облепленные комьями грязи, спал в уличной одежде. Поскорее скинул всё и улёгся на диван, завернувшись в теплый плед.

 Я провалялся до обеда, а потом меня потянуло писать. Снова нагрянула моя графомания. Я отыскал  блокнот и записал свои размышления.

 Крутится в голове сюжет, я  начинаю подбираться к нему, словно акула, описывающая круги вокруг своей жертвы-сюжета.

 Бывает,  что я стараюсь не поддаваться на уловки графомании, нахожу разные предлоги, чтобы избежать этого, потому, что написав, какую-то вещь, чувствуешь себя опустошенным.  Графомания отнимает много душевных сил.  Но когда из меня «прёт» я не могу не писать.

 Иногда после написанного, чувствуешь очищение,  становится необычайно легко. Некий Катарсис! Как уживаются вместе подобные противоположности? Загадка…

 Озарение!

 Путешествие-плаванье

 Сайты страницы свидания

 Бесконечные клавиши пианиста-писателя

 Катарсис

 Сегодня решил лечь спать пораньше. Выспаться надо перед институтом, а то совсем его забросил, и на работу надо.

 Снилось мне жемчужно-голубое небо, до неба высилась огромная гора крупных золотисто-коричневых грецких орехов. Внезапно, орехи треснули, и выползла из них «тьма-тьмущая» тараканов. Вместо горы грецких орехов, выросла «живая» гора мерзких копошащихся тараканов, до самого неба…  Кто-нибудь умеет толковать сны? Мои тараканы в голове? Ели пришел в себя ото сна.

 Пораньше надо в институт собраться, вечером на работу…

 Как мне надоели эти будни. Все дни, словно клоны, спасибо творчеству (графомании), которая хоть как-то разнообразит быт.

 Из блокнота графомана

 К. - Твоё дыхание обдаёт меня ядовитыми парами.

 М. – Это не страшно, зато ни один паразит на тебя не сядет.

 К. – Ты брызжешь слюной, а она прожигает моё пальто, отвратительные дыры.

 М. – Смотрится стильно!))

 К. – У тебя с языка сочится змеиный яд.

 М. – А ты накапай в баночку и полечись, говорят он полезный! Нет, я придумал лучше –

          укушу тебя за руку и вылечу навсегда…

 ***

 Я очень эмоциональный и восприимчивый человек. Словно «человек без кожи».

 Любая эмоция, событие могут настолько потрясти, что  порождают  гротескные, абсурдные мысли и переживания,  с точки зрения нормального человека. Я признаю, что являюсь асоциальным типом, в некотором роде, аутсайдером.

 «Человек нормальный» воспринимает реальность относительно постоянной (без искажений), адекватно реагирует на происходящие события. «Человек – с  - ума -  сшедший», даже обычные чувства -  радости, горя, тревоги, воспринимает сквозь призму своего безумия. Когда человек сходит с ума, мир для него начинает жить по своим собственным, непонятным, часто враждебным законам, и человек в этом искаженном мире ведет себя соответственно.  Человек, потерявший разум сталкивается с первобытными ужасом и хаосом,  недоступными «человеку нормальному».

 Меня часто настолько охватывают эмоции, что я просто не знаю, что с ними делать, а разрядка часто происходит совершенно непостижимым образом.

Сухой источник

Все скважины моей души,

 c бившими живительными родниками,

 осушены и, потрескавшись,

 они раздробили мне душу...

 В тот вечер обида, досада полностью овладели мной, даже не помню по какому поводу.

   Все бурлило внутри. В глазах стояли слезы, злые, колюче-обжигающие.

 Я нашел на балконе толстый железный прут (на балконе у нас целый склад инструментов, досок, стальных изделий). Прут был весьма увесистым.

 Я  вышел из подъезда, погрузившись в темноту сонной улицы. Прижимая прут к сердцу, кошачьей поступью,  заскользил по переулку. Вышел на соседнюю улицу. Там, возле многоэтажки, расположились в ряд новенькие иномарки.

 Сжимая изо-всех сил стальной прут, я остервенело принялся крушить  машины.  Сработала сигнализация. Некто, в одних семейных трусах, выбежал на улицу и схватил меня за шиворот. Я вырвался и побежал, сворачивая, то в один, то в другой переулок. А за мной никто не бежал...

    Я рухнул на газон. Засунул прут  под куртку, прижал  к сердцу. Сердце бешено колотилось о железяку.  Отдышавшись, я внезапно разрыдался. Стало легче. Поднявшись, я выкинул прут  в ближайший мусорный бак.

    Внезапно, раздался вой полицейской сирены. Я сообразил - в трех домах отсюда живет мой лучший друг Мишаня. Тихонько я прокрался к его дому. Зашел в нужный подъезд и поднялся на третий этаж, ноги дрожали. Позвонил в десятую квартиру. Безрезультатно, звонок не работал, тогда я пнул дверь.

 В прихожей возник Мишаня.

    - О, Васёк! Проходи, - пробасил обрадованный Мишаня,- а мы тут попойку затеяли! Тебя, как всегда, где-то носит, мобик заблокирован, дозвониться не можем. Проходи уже  давай!

    В крохотную квартирку набилось человек десять. На полу стояли ящики с пивом, валялись пустые бутылки, окурки. Сквозь  дымовую завесу сигаретного дыма трудно было что-либо различить.

    - Присаживайся, если найдешь  куда. Парни, бычки в пепельницу или в пустые бутылки кидайте, сколько раз говорить! - командовал Мишаня.

    Народ развалился на  полу, сидели на подоконниках, самые везучие оккупировали диван.

 Раздался возглас: «Васёк! Классно, что пришел!». Кто-то протянул мне бутылку холодного пива.   Я сел на пол, прислонившись к стене спиной, глотнул холодного пива.

 Да, именно этим людям вокруг меня… близким людям, друзьям, по сути, братьям,

 и хотел я посвятить свои стихи.

    Закрыв глаза, на мгновение, я  почувствовал себя абсолютно счастливым...

* * *

Мы слеплены из желчи и яда,

 Волшебный, скользкий, вязкий пластилин,

 Нам солнечные не нужны наряды,

 Милее лунный тусклый палантин…

Весна, я «плавлюсь» на солнце, ощущаю себя чем-то вроде амебы… Пошел в магазин, накупил акриловых красок. Дома, в нетерпении, трясущимися руками я развинтил крышки, поставил склянки на подоконник, запустил пальцы в краски и просто начал размазывать их по стеклу… я выбирал цвета, созвучные моим ощущениям. Почему-то именно пальцами, хотелось их размазывать, наносить один слой на другой, смешивать тона, мне приносило это несказанное удовольствие. Никакой гармонии здесь не наблюдалось, только наслаждение процессом. Когда подобное занятие меня пресытило, я потерял к нему всякий интерес.

В ванной долго, тщательно отмывал руки от краски, наблюдая за разноцветными разводами в раковине.

Накинув ветровку, я вышел на улицу. Парило, чувствовалось приближение дождя.

Вечерело, хлынул дождь, редкие прохожие разбежались по домам. Поначалу, я словно неприкаянный слонялся под дождем среди коробок домов, глядящих на меня пустыми глазницами или подмигивавших мне враждебным хищным взглядом из тех окон, где горел свет. Я вышел к набережной, долго стоял, облокотившись о парапет, наблюдая, как вспенивается грязными пузырями река.

Дождь прекратился. Я промок насквозь, но не чувствовал дискомфорта. Вдыхая ароматы свежей листвы, мокрых скамеек, сырой мостовой, я сливался с мокрым городом воедино. Он принял меня в свои продрогшие объятия.

***

Домой идти не хотелось. Я свернул в ближайший паб и заказал глинтвейн. Пока я отогревался, смакуя пряный горячий напиток, ко мне подсел бородатый тип с графинчиком водки и двумя стопочками.

- Не помешаю?

- Нет, конечно.

Я допил глинтвейн, он разлил нам водки. В его взгляде было какое-то смятение, глубокая борозда пролегла между бровей, чувствовалось, что ему хотелось выговориться.

- Виктор, - представился он.

- Василий.

- За знакомство!

После третьей стопки его потянуло на разговор.

- Понимаешь, жить бессмысленно и скучно, да и все эти пресловутые смыслы надуманны, так, погоня за тем, что рассыплется в прах…

Я не совсем понимал его…

- Зачем заварили эту кашу-жизнь?

Не спросив нас, засунули в мясорубку, - крутитесь, как хотите.

Жизнь - трясина, на миг высунешь голову  на поверхность– вот оно счастье! – и снова в пучину.

А счастья просто не может существовать для всех, хотя бы по «закону маятника».

Нет счастья для ВСЕХ одновременно! Что хорошо для одного – «гибельно» для другого!

Лучше бы ничего этого не было, не существовало жизни.

Прекрасный гармоничный безжизненный космос…

Кажется, я стал понимать его. Мы пили и проговорили до утра.

***

Мои родители умерли, когда я учился в девятом классе. Мы остались вдвоем со старшей сестрой. Ей тогда было двадцать пять. Она варит мне борщи, на этом наше с ней общение заканчивается. Она живет в своей комнате, меняет «бойфрендов», меня это не касается, я творю в своей комнате что хочу. Конечно, много я ей доставил хлопот своими попойками, ночными посиделками с приятелями, да просто, когда меня «выгружали» почти бесчувственного у порога и звонили в дверь… Со временем как-то ужились. У меня хватило ума поступить в институт и устроиться на работу. Нас почти все устраивает.

***

Я изливаю на бумагу, всё, что мне приходит в голову, отрывки из моей жизни, даже если это полнейшая чушь. Графомания не дремлет, она кружит надо мной, словно стервятник, и, когда приходит в нетерпение или даже в ярость, начинает долбить моё темя своим стальным клювом. Мне не остается ничего, кроме того, как хватать ручку, клочок бумаги и выдавать поток излияний. Я не могу исцелиться от своей болезни.