←  Предыдущая тема Все темы Следующая тема →

Что замышлял против государства и отца сын Петра первого. 2 часть.

Начало, 1-я часть, здесь: текстовая тема и видео

* * *

Эта тема озвучена мной в видео, текст ниже:

Ссылка на видео: https://youtu.be/w1NJ0h9--F4

* * *

Услыхав, что Алексей скрылся, царь грохнул кулаком так, что доска стола треснула:

– Сбежал, щенок! Против моей власти осмелился восстать!

Петр в гневе был страшен. Глаза налились кровью, усы ощетинились, лицо судорожно дергалось.

– Нет, каков кунстштюк выкинул! – понемногу успокаиваясь, восклицал царь. – И ведь как притаился! С виду смирен, а в душе злобу неукротимую таит! Да я его найду, со дна моря достану!.. Пускай не думает, что сможет в укромном месте моей кончины дожидаться!

Петр Алексеевич энергично занялся розысками сына. Во все концы полетели письма: в Мекленбург - к генералу Вейде; в Питер - к Меншикову; в Вену - к русскому резиденту Веселовскому; и, наконец, к самому австрийскому императору Карлу VI.

Карла VI Петр просил отправить Алексея обратно в Россию, если тот нашел убежище в его владениях, дабы он, «царь, сына отечески исправить для его благосостояния мог».

Веселовскому приказано было ловить тайные слухи, рассылать агентов, не жалеть золота, но разведать о месте, где укрылся царевич. За невыполнение приказа грозила жестокая кара.

Меншикову предписывалось действовать на месте, в Петербурге, и выпытывать следы Алексея у его сторонников и слуг.

В Петербурге еще до получения царского письма поднялась тревога. Царевна Марья Алексеевна вернулась в столицу и приехала навестить детей Алексея. Поднимая и целуя маленьких Наталью и Петра, царевна горько расплакалась:

– Бедные сиротки! Нет у вас ни отца, ни матери!

Царевна Марья плакала неспроста: хотя племянник под Либавой не открыл ей свои планы, однако она их разгадала и сердцем почуяла, что Алексей бежал от грозного отца.

По городу поползли слухи, будто царевич Алексей арестован и сослан в дальний монастырь; некоторые утверждали, что Алексея уже нет на свете, что он по приказу отца казнен. Даже письмо царя с извещением о бегстве Алексея не прекратило толков.

* * *

В цесарской земле Алексей вздохнул свободней. Но ему все еще мерещилась погоня. Он не отводил глаз от заднего окошечка кареты. Если их кто-нибудь догонял, Алексей бросался к переговорной трубе и бешено кричал кучеру:

– Гони! Гони!

Дико озираясь, он забивался в угол кареты и только тогда приходил в себя, когда слуги докладывали ему, что никакой опасности нет. Алексею всюду чудились шпионы. На станциях царевич выходил закутанный, подняв воротник шубы, чтобы никто не видел его лица. Для обеда в станционных помещениях он требовал отдельную комнату.

В Вену царевич приехал вечером 10 ноября 1716 года. 12 ноября его тайно перевезли в недальнее местечко Вейербург.

Цесарю было доложено о появлении в Вене русского царевича и о том, в каком состоянии он находится. Правительство, боясь дипломатических осложнений, признало, что личное свидание между Карлом VI и Алексеем не может состояться. Император послал в Вейербург министра поговорить с Алексеем, выслушать его желания и опасения.

За три недели пребывания в Вейербурге Алексей отдохнул, нервы его окрепли, ему уже не мерещились соглядатаи за каждой дверью, и он мог разговаривать спокойно с посланцем цесаря. Царевич вновь повторил обвинения против отца, а главным образом против Меншикова и Екатерины, и просил только об одном: не выдавать его царю.

– Если цесарь намерен меня выдать, тогда уж лучше сам пусть казнит. Передайте его императорскому величеству: бедный гонимый родственник просит пощадить невинную его кровь.

На тайном имперском совете было решено: укрывать царевича, пока не представится случай помирить его с отцом.

Алексея перевезли в тирольскую крепость Эренберг под видом опасного государственного преступника.

Имперские власти были убеждены, что о приезде царевича Алексея никому не известно, кроме немногих высших лиц. Так думал и Алексей.

Меж тем по Вене уже гуляли слухи, что сын русского царя убежал от отца и спасается во владениях цесаря. Причиной тому был Иван Федоров.

У венской заставы таможенные осматривали багаж приезжего путешественника: нет ли контрабанды.

В сундуках и чемоданах было много ценных вещей; но особенно поразила чиновников связка соболей. Поглаживая темно-бурую атласную шерсть, один из таможенников воскликнул:

– В одной этой связке целое состояние! Твой господин, верно, весьма богатый купец?

Иван Федоров глупо захохотал. Он жил с царевичем за границей во время первых его поездок, недурно знал немецкий язык и понял восхищенный возглас чиновника.

– Купец? Поднимай выше! Мой господин – московский кронпринц, сиречь наследник российского престола!

Чиновники склонились перед Федоровым с подобострастными улыбками и поспешили закрыть чемоданы, не окончив осмотра.

Замок Эренберг стоял на высоком холме, у подножия которого раскинулась равнина. Невозможно было убежать из этой твердыни, окруженной толстыми каменными стенами, обнесенной рвом, через который перекидывался мост.

Под защитой тюремных решеток и надежной стражи царевич почувствовал себя в безопасности: отсюда не могла его вытащить властная рука Петра.

Алексей даже мысленно не хотел признаться, что единственным виновником раздора является он сам, что он много раз отвергал руку отца, протянутую для примирения. Царевич упорно считал себя невинной жертвой. Теперь он спрятался, как прячется зверь в лесную чащу, накапливая силы для решительной схватки с охотником.

Затишье, отдых, мирное, безмятежное житье. Ни государственных дел, за скорое исполнение которых приходится отвечать перед отцом, ни шумных царских пиров, во время которых на нем то с гневом, то с презрением останавливались глаза Петра.

Спокойствие…

* * *

Недолго тянулась мирная жизнь Алексея.

Веселовский, резидент русского царя в Вене, неустанно вел розыски. Ему удалось прослышать, что в начале зимы 1716 года из Риги в Вену ехал знатный русский, который на станциях прописывался офицером Коханским, Кохановским, кавалером Кременецким.

«Это он!» – решил Веселовский. Резидент отправил лакея на почтовый двор заказать лошадей и выехал с небольшим багажом, но с достаточным запасом золота.

Веселовский вернулся не скоро, усталый, с красными от бессонницы глазами, но довольный собой. Он убедился, что царевич действительно проехал в Вену. Резидент узнал об этом достоверно от хозяев гостиниц «Черный орел» во Франкфурте-на-Одере и «Золотая гора» в Праге, где люди царевича, напившись, распустили языки.

В Вене след царевича затерялся. Веселовский повел розыски дальше. Не полагаясь на наемных сыщиков, сам ходил по рынкам, гостиницам и почтовым дворам, разговаривал с лакеями знатных господ. Он добрался и до таможни, где узнал о хвастливой болтовне Ивана Федорова.

Подкупив секретаря имперской канцелярии, Веселовский узнал, что царевич скрыт в Эренберге.

Царю тотчас было отправлено подробное донесение, в котором Веселовский рассказывал, как он, не жалея трудов, разыскивал по огромному пространству Австрийской империи убежище «утеклеца» Алексея.

Веселовский, по наказу Петра, повел с австрийским двором переговоры о выдаче Алексея. Он явился к принцу Евгению Савойскому, имевшему огромное влияние при дворе:

– В цесарских владениях живет бежавший из Российского государства царевич Алексей. Его скрыли ваши министры в Тироле под чужим именем. Государь Петр Алексеевич укрывательство сына может почесть знаком неприязни.

– Я ничего не знаю, – отвечал принц Евгений. – Может быть, вы и правы. Однако если цесарь дал в своих землях убежище русскому царевичу, то лишь для его безопасности. Совесть не допустит цесаря возбуждать сына против, отца и раздувать ссору.

Первое свидание кончилось ничем. Веселовский добился второго. Но Евгений Савойский заявил, что цесарь ничего не знает об Алексее. У изворотливых австрийцев трудно было выпытать правду.

Царь Петр прислал Веселовскому помощника в щекотливом деле; это был гвардии капитан Румянцев, силач огромного роста, красавец и щеголь, человек настойчивый, и ни перед чем не останавливающийся для достижения своих, целей.

Румянцев явился в сопровождении трех офицеров, с царским наказом: схватить Алексея силой, если удастся, и отвезти в Мекленбург, где находился царь. Лучшего посланца для такого дела Петру вряд ли бы удалось найти.

Румянцев немедленно представился Веселозскому и доложил, с какими инструкциями прислал его царь.

– Так… – Веселовский задумался. – Смею полагать, господин капитан, что таковым способом мы предприятие погубим. Австрияки зело хитры, господин Румянцев, и всякое наше насильственное действие так повернут, что мы станем посмешищем в глазах целой Европы… Не возьмете же вы вчетвером Эренберг?

– Не могу знать, не видал сию крепость, господин резидент! – гаркнул Румянцев, выпячивая грудь.

Веселовский добродушно усмехнулся:

– Меньше отваги, больше благоразумия, господин капитан. Я тебе дам пас на чужое имя. Проедешь в Тироль и лично убедишься, там ли царевич. Проклятые австрияки могли его перепрятать. Повторяю: будь осторожен!

– Слушаю, господин резидент!

– Да! Еще одно! Будешь писать мне, помни: австрияки – мастера распечатывать чужие письма. Посему ни одного лишнего слова!

* * *

Румянцев явился к Веселовскому с докладом о своей поездке: он доподлинно убедился, что царевич скрывается в Эренберге.

Веселовский отправился к самому императору Карлу VI.

– Сказывали ваши министры, что известной вам особы в цесарских владениях нет и что ваше цесарское величество о том ничего не ведает, а известная вам особа живет в Эренберге на полном вашем содержании. И сие его царскому величеству, государю Петру Алексеевичу, очень чувствительно будет слышать.

Веселовский подал императору письмо Петра с требованием возвращения царевича. Карл прочитал.

– О пребывании в моих землях известной персоны ничего не знаю, – твердо ответил император и посмотрел послу прямо в глаза.

– Так вашему императорскому величеству не угодно будет исполнить требования моего государя?

– Когда мне станет ведомо что-либо об известной персоне, я сам отвечу его царскому величеству, – сказал Карл VI.

И Веселовский откланялся.

Первая неудача не обескуражила русских дипломатов. Веселовский начал готовить новый удар.

Венский двор немедленно послал к царевичу Алексею секретаря Кейля – уведомить беглеца, что его убежище открыто и что русский царь требует выдачи сына.

Кейль поставил перед Алексеем выбор: сдаться на милость отца или укрыться во владениях цесаря еще дальше, например в Неаполе.

Алексей стал готовиться к новому бегству.

Сборы были недолги.

За три дня до отъезда Алексея Румянцев вновь появился в деревушке Рейтте.

Румянцева пригласили к генералу Росту, Старик сурово хмурил клочковатые брови.

– Я знаю, зачем вы явились сюда вторично! – сказал он. – Знаю, какая персона вас посылает. Только из уважения к этой персоне я не применю жестоких мер, каковых заслуживает ваше положение разведчика. Но я арестую вас, господин офицер! Солдаты! Отвести господина офицера в трактир Шульмана… и держать под строгим надзором!

Царевич Алексей выехал из Эренберга 22 апреля 1717 года. Рано утром его и Афросинью, переодетую в мужское платье, вывели из ворот крепости, посадили в карету. Их сопровождал секретарь Кейль. Иван Федоров и другие слуги должны были приехать позже.

Румянцева выпустили через три дня после отъезда царевича. Ему запретили ехать на Инсбрук по дороге, которой увезли царевича Алексея. Капитан помчался через Фезен. День и ночь не слезая с седла, щедро разбрасывая золото, он кружным путем объехал Инсбрук, настиг поезд царевича и следовал за ним в недальнем расстоянии вплоть до самого Неаполя.

От внимания секретаря Кейля не укрылось, что за ними следят. Он донес об этом Шёнборну, но царевичу не сказал ни слова.

Впрочем, Алексей и без того потерял голову. Его преследовали бредовые видения: тюрьмы, палачи, виселицы; неотступно стояли перед ним грозные карие глаза отца с желтоватыми белками, испещренными красными жилками. Глаза смотрели ему в душу, требовали ответа за постыдное бегство, за измену родине.

В склоне оврага, среди густой чащи, Кейль разыскал потайную дверцу, открыл ее: за ней был подземный ход. Пошли длинным коридором. Секретарь нес в руке фонарь. В воздухе пахло затхлостью и сыростью; с потолка гулко падали капли. Царевич вздрагивал. Ход стал подниматься, расширяться и наконец вывел их во двор замка. Только там Алексей облегченно вздохнул и начал часто креститься. Он до последней минуты не доверял Кейлю и думал, что его ведут на смерть.

В замке царевич прожил два дня, а потом его перевели в неаполитанскую крепость Сан-Эльмо, твердыню более неприступную, чем Эренберг.

Ни переезд в закрытой карете, ни путешествие по тайному подземному ходу не обманули проницательности капитана Румянцева. Он поскакал в Вену к Веселовскому, а от него в Голландию, к царю Петру, с личным докладом.

В это время Петр получил от императора Карла письмо. Карл писал, что «будет стараться, чтобы Алексей не попал в неприятельские руки, но был наставлен сохранять отеческую милость и последовать стезям отеческим, по праву своего рождения».

– Так! – сказал Петр, прочитав письмо. – Понятно. А все-таки вы мне его выдадите, собачьи дети!

В Вену отправились Петр Толстой и все тот же бойкий капитан Румянцев.

Царь дал послам обширную инструкцию. Послы должны были указать венскому двору, что русским достоверно известно, где укрывается Алексей. Если цесарь не выдаст беглеца, это может повести за собой разрыв дипломатических отношений и даже войну. Алексею же предлагалось добровольно вернуться в Россию; за это он будет полностью прощен и не оставлен царской милостью. В переданном Толстому для вручения царевичу письме Петра так и говорилось.

* * *

Моложавый старик Петр Андреевич Толстой отличался необычайным умением устраивать самые запутанные дела. Из критических положений он всегда выходил невредимым. Был послом у турок и сидел пленником в Семибашенном замке, но и оттуда вышел в целости. Теперь ему предстояла сложнейшая задача: вырвать Алексея из рук австрийцев, не доводя дело до войны.

Толстой и Румянцев явились к императору Карлу и вели с ним длинную беседу. Карты были открыты, вести политику притворства стало невозможно. Карл обещал дать ответ на требования послов через несколько дней.

Австрийские министры на тайной конференции решили вступить с русскими послами в переговоры, а тем временем постараться переправить Алексея еще дальше; но, если царевич, прочитав отцовское письмо, пожелает вернуться в Россию, разрешить Толстому личное свидание с ним.

Сеть интриг и дипломатических переговоров плелась все шире и шире. Однако царские послы разгадали намерение австрийцев тянуть волокиту и угрозами добились разрешения немедленно ехать к царевичу в Неаполь.

Алексей только начинал оправляться от страхов, перенесенных по дороге.

Но 25 сентября ему было объявлено, что в Неаполь прибыли царские послы и он должен с ними видеться.

Царевич понял, что для него все кончено, что ему не уйти от праведного отцовского суда.

Свидание состоялось 26 сентября в доме неаполитанского вице-короля, графа Дауна.

«Мы нашли его в великом страхе, – писал царю Толстой. – Был он в том мнении, будто мы присланы его убить, а больше опасался капитана Румянцева… О возвращении своем говорил: „Сего часа не могу о том ничего сказать, понеже надобно мыслить о том гораздо“.

Так Алексей начал сдаваться.

28 сентября произошло второе свидание. Послы жестоко грозили Алексею.

– Подумай, царевич, – говорил Толстой, – с кем ты вздумал тягаться? С царем Петром, который всех кладет к своим ногам! Он выставит на границе стотысячную армию, и думаешь, австрийцы будут тебя защищать? Лучше сдайся на батюшкину милость, и сие не в пример будет для тебя вольготнее.

Великан Румянцев грозно смотрел поверх плеча низенького Толстого, продвигался вперед, и вид у него был такой, точно он вот-вот схватит тщедушного царевича в охапку и унесет в дорожную карету…

Алексей со страхом отступал назад, а Толстой, обернувшись к нетерпеливо постукивавшему о паркет каблуком капитану, тихо говорил:

– Повремени, мы сие дело политично кончим!

Царевич Алексей и на этот раз не сказал ничего определенного, но обещал написать царю Петру письмо и в нем дать окончательный ответ о своих намерениях.

Ему не было дано времени для раздумья: послы грозили отцовским гневом, торопили царевича с принятием окончательного решения.

Вице-король постепенно склонялся на сторону русских послов; запутанное дело ему хотелось кончить поскорее и сбыть с рук гостя, пребывание которого грозило многими неприятностями.

* * *

– Петр Андреич, – заикаясь, начал Алексей, – я в крайней горести… Что мне делать?

– Как тебе присоветовать, царевич? – мягким, бархатным голосом ответил Толстой. – Сам понимаешь: способа помириться с Петром Алексеевичем я не вижу… Разве только сам государь все уладит, – с коварной усмешкой добавил он.

– Батюшка?! Как? – быстро спросил Алексей.

– А он, видишь ли, из Франции едет сюда с тобой повидаться.

Алексей понял, что игра его проиграна, но постарался выговорить себе последнее: условия сдачи.

– Петр Андреич! Я… я поеду. Я отдамся на волю батюшкину, но батюшка должен меня за то простить.

Голос его пресекся. Толстой ликовал, но внешне был спокоен. Он объявил торжественным голосом, с сурово-официальным лицом:

– Царевич! На сии условия от имени его царского величества государя Петра Алексеевича объявляю тебе его милостивое изволение!

Алексей зарыдал от радости.

– Спасибо! Спасибо, Петр Андреич! – воскликнул он, пожимая Толстому руку. – Какой ты добрый!

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Царевичу пришлось ехать – причин для оттяжек больше не было. В Вене он хотел видеть свояка, императора Карла, но Толстой и Румянцев, боясь, как бы не сорвалось с таким трудом устроенное дело, до свидания не допустили.

Австрия осталась позади. Снова русская граница. Что-то ждет царевича в России? Он мрачно сидел в возке, закутавшись в шубу, и уже не смотрел в окно. Осталось покорное, тупое равнодушие. Единственно, что еще волновало Алексея, – это ожидание первого свидания с отцом. Как-то взглянут на него гневные орлиные глаза Петра? Царевич заранее ежился и опускал взор. Он шевелил губами, готовя в уме слова оправдания, и не находил их.

Страх охватил приверженцев Алексея, когда они узнали, что царевич возвращается. Они предчувствовали – и не напрасно! – что приезд его несет им гибель.

Больше всех страшился Александр Кикин: он был одним из главных виновников раздора между отцом и сыном, он в продолжение многих лет возбуждал в Алексее вражду к отцу; он первый посоветовал Алексею скрыться за границу и вел переговоры с цесарским правительством о предоставлении ему убежища.

Пока еще преступление Кикина неизвестно царю, но при розыске все откроется. Меньше всех Кикин надеялся на самого себя.

Кикин стал искать способов к спасению.

Может быть, все обойдется? Говорят, царь простил сына. Если не будет розыска, бежать глупо; это значит – бросить нажитое за долгие годы богатство: дома, имения.

Царский денщик Семен Баклановский согласился известить Кикина об опасности. За это Кикин обещал Баклановскому огромные деньги – двадцать тысяч рублей!

Волновались и другие приверженцы и доброжелатели Алексея.

– Толстой обманул царевича, выманил! – говорили они. – Дурак царевич сюда едет, потому что отец посулил милость свою. Будет ему милость… в пытошной!

31 января 1718 года Алексея привезли в Москву.

Царь Петр возвратился в Петербург раньше, в октябре 1717 года. Эта его последняя поездка в Западную Европу заняла около двадцати месяцев. Русская дипломатия добилась за это время важных успехов. В Амстердаме Россия, Франция и Австрия подписали договор, который должен был обеспечить прочный мир в Европе после окончания Великой Северной войны. И еще одному важному делу было положено начало во время странствий Петра Алексеевича за границей: решено было начать переговоры о мире со шведским королем Карлом XII. Немало дипломатических совещаний и конференций предшествовало принятию этого серьезного решения.

Посредницей между Россией и Швецией выступила Англия, которая не желала усиления России на Балтийском море и была заинтересована в прекращении войны.

В промежутках между дипломатическими переговорами царь лечился на курортах: здоровье его сильно страдало от беспрестанных переездов, неприятностей и вечных забот. Петр намеревался и еще пожить за границей, но его звала в Россию тягостная необходимость расследовать преступления мятежного сына.

* * *

Большой зал Кремлевского дворца был полон знатью. Сенаторы, генералы, епископы стояли кучками, чуть слышался тихий, приглушенный говор. Некоторые из присутствующих были сторонниками Алексея. В течение многих лет они лелеяли мысль о победе непокорного царевича; теперь пришел час расплаты.

Царь с гневно нахмуренным лицом стоял в дальнем углу зала, на голову возвышаясь над толпой. Приподнявшись на цыпочки, что-то шептал ему рязанский митрополит Стефан Яворский. Петр отрицательно качал наклоненной к собеседнику головой.

Раздался смутный гул. Все повернулись ко входу. Два офицера ввели Алексея. Царевич был в простом кафтане, без шпаги. Опухшее лицо его было бледно, взор устремлен вниз.

Присутствующие расступились, очистили длинный коридор. В конце коридора высился царь, огромный, застывший в молчании, но в самой его недвижности чувствовался клокочущий гнев. Алексей робко поднял голову – навстречу ему блеснули страшные глаза… И, уже не в силах оторваться от них, царевич шел вперед колеблющимися шагами меж двух стен раззолоченных мундиров и атласных ряс.

Не дойдя трех шагов, царевич упал на колени.

– Батюшка… прости! – с мольбой прошептал он.

– Сын мой! – Голос царя был суров, – Преступления твои безмерны, но я обещал простить тебя. И слово свое сдержу. Однако ж должно тебе понять, что в прежнем своем сане ты не можешь оставаться. Отрекись от наследства, назови подстрекателей, кои тебя подговаривали к бегству. Только сим докажешь искренность своего раскаяния.

Толпа, наполнявшая зал, задвигалась, точно на нее дохнуло морозным ветром.

А царевич полз на коленях к отцу, поднимая вверх лицо, залитое слезами, и лепетал:

– Помилуй! Сохрани жизнь! Все, все открою!..

Петр с презрением посмотрел на сына:

– Иди за мной!

Оба вышли в пустую комнату. На столе была приготовлена бумага, стояла чернильница. Петр сел в кресло, Алексей остался на ногах.

– Говори! – Царь взял перо.

Из уст царевича полились фамилии: Александр Кикин, Никифор Вяземский, Иван Афанасьев Большой, Федор Дубровский, царевна Марья Алексеевна…

Чем больше, тем лучше, тем милостивее будет отец. Царевич был жалок, противен в своих стараниях вспомнить всех, кого можно приплести к делу.

Но при всем своем страхе Алексей не потерял самообладания. Одно имя не должно быть ни при каких обстоятельствах названо отцу: это имя его доверенного слуги Стратона Еремеева, который ездил с письмом к шведу. Царевич сознавал, что, если откроется эта его вина, его тяжкая измена родине, ему придется расстаться с жизнью.

И царевич скрыл имя Стратона Еремеева.

Вельможи в большом зале трепетали, думая о том, кого назовет Алексей в тихой пустой комнате. Разве, спасая себя, не выдаст он сообщников? Время тянулось бесконечно.

Наконец царь вышел. За ним, понурив голову, следовал Алексей.

Все перешли в Успенский собор. В дымном сумраке храма, на коленях перед царем и толпой архиереев в золотых парчовых ризах, Алексей отрекся от наследства и дал в том клятву на кресте и Евангелии. Затем принес присягу своему младшему брату, двухлетнему царевичу Петру Петровичу.

Все кончено: Алексей уже не наследник русского престола. В тот же день неутомимый царь успел написать и опубликовать манифест, в котором объявлял, за какие вины лишил наследства старшего сына, и грозил суровыми карами и самому Алексею и его сторонникам, если они когда-либо нарушат присягу Петру Петровичу.

РОЗЫСК

Началась расправа. Розыском, конечно, занялся Преображенский приказ. Иные виновные были в Москве, других нужно было доставить из Петербурга.

В числе первых царь вытребовал из столицы Кикина. В то время, когда Петр писал указ князю Меншикову об аресте злодея и изменника Александра Кикина и о высылке его в Москву под крепким караулом, в кабинет царя вошел за каким-то делом Семен Баклановский.

Остановившись за спиной царя в ожидании, когда можно будет с ним заговорить, зоркий денщик разглядел, о чем пишет царь.

Указ об аресте Кикина! Настало время действовать. Петр быстр в поступках, его указы не задерживаются на письменном столе: надо его опередить!

Баклановский выбежал из комнаты. Излишней поспешностью он погубил себя и Кикина. Царь был необычайно наблюдателен; неожиданное исчезновение Баклановского, даже не доложившего, зачем он приходил, заинтересовало Петра, вызвало подозрения.

– Разыскать Сеньку Баклановского! – распорядился Петр.

Начались поиски. Через полчаса дрожащий денщик был введен к царю и с воплем упал к его ногам.

– Прости, государь!

– А, знает кошка, чье мясо съела! – с холодной усмешкой на плохо выбритом круглом лице сказал царь. – Свести его в Преображенский приказ!

– Ваше величество! Не надо… Не надо! – выл обезумевший от страха Баклановский. – Я во всем признаюсь… Меня подкупил Кикин!

– Кикин? Ага!.. – Царю все стало ясно. – Следственно, ты послал к нему курьера?

– Да, государь.

– Так! В Приказ тебя все равно сведут! Близ меня не должно быть изменников!

Баклановского увели. Перед Петром появился очередной фельдъегерь.

– Немедленно скачи в Питер! – приказал царь. – Вперед выехал другой курьер. Ты должен его обогнать! Понял?

– Так точно, ваше величество!

Царский курьер приехал раньше, и Кикин был арестован.

Чтобы не повторялись подобные случаи, Петр распорядился: из Москвы выпускать только тех, кто предъявит подорожную от царя или сената. По дорогам были расставлены надежные караулы, проверявшие проезжающих.

Одного за другим вводили в застенок сторонников Алексея.

– Злоумышлял ли ты против его царского величества государя Петра Алексеевича и хотел ли возвести на престол Алексея Петровича? – был к ним первый вопрос.

Заговор все отрицали. Было недовольство, были жалобы на тяжелое житье, мечтали о времени, когда сядет на престол царь Алексей Петрович, но на высокую особу государя не покушались.

Дело росло и ширилось. Оговоренные царевичем под пытками называли других, те – третьих… Свистел кнут палача, хрустели выворачиваемые на дыбе суставы… Каждый боялся оговора, каждый трепетал перед своими соседями. Хорошо было бы уехать в дальнюю вотчину либо на богомолье… Но разве можно покинуть Москву в такое время? Это значит навлечь на себя сильнейшее подозрение в соучастии. И вельможи оставались на местах.

Александр Кикин, когда-то любимец царя Петра, был казнен. Приговорены к смерти Иван Большой, камердинер царевича, дьяк Федор Воронов, придумавший тайный шифр для переписки Ивана Большого с царевичем, Федор Дубровский и другие…

Новые допросы, новые пытки. Страшно расправлялся Петр с теми, кто жаждал возвращения старины.

Привлечено было к делу и то боярство, которое являлось истинным вдохновителем недовольства и все свои надежды возлагало на скорое воцарение Алексея.

Эти обвиняемые тоже пострадали, хотя и не так жестоко.

Верных исполнителей своей воли Петр щедро наградил имуществом осужденных.

* * *

Главный из недругов Петра, тот, на кого возлагались всеобщие надежды противников петровских преобразований, кто должен был воскресить старинные порядки и кто предал своих сторонников – царевич Алексей, – остался невредим и надеялся уцелеть среди страшных событий.

От наследства он клятвенно отрекся в Успенском соборе в памятный день 3 февраля 1718 года. Но считал ли себя связанным клятвой Алексей? Отнюдь нет!

В его темной душе бродили такие мысли: «Пересидеть беду в деревне… А когда умрет батюшка… Что ж? От клятвы могут восточные патриархи разрешить».

18 марта 1718 года царь выехал в Петербург в сопровождении царевича Алексея. Отец простил сына и объявил об этом всенародно, но отношения между ними оставались натянутыми, холодными. Разговаривали мало. Царевич сторонился отца, на пирах держался поодаль. Петр любил видеть вокруг себя веселые, открытые лица. Замкнутая, хмурая физиономия Алексея, который точно однажды в детстве надулся да таким навсегда и остался, до крайности раздражала царя.

Допрос Афросиньи открыл царю много нового. Оказалось, что царевич в своем московском показании, в беседе с отцом в отдельной комнате Кремлевского дворца, покаялся далеко не во всем.

Афросинья показала:

– Царевич радовался смутам в войсках. Говорил: «Авось бог даст нам случай с радостью возвратиться». Писал в Россию письма к архиереям, научал их пущую смуту раздувать и про него, царевича, подметные письма в народ кидать. Крепко на государя сердитуя, не раз с угрозой говаривал: «Я старых всех переведу и изберу себе новых по своей воле; когда стану государем, буду жить в Москве, а Питербурх оставлю простым городом; кораблей держать не буду; войско стану держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хочу, буду довольствоваться старым „владением; зиму буду жить в Москве, а лето в Ярославле…»

Приказные переглядывались, записывая показания Афросиньи: в судьбе царевича наступал крутой перелом.

Тем временем допрос продолжался.

– Говори, говори, девка! – поощрял Афросинью судья. – Великий государь тебя не оставит.

– А еще говорил царевич вот что, – без запинки продолжала Афросинья (за долгий путь на родину она основательно продумала все, что будет показывать при розыске): – «Может быть, отец мой умрет или бунт будет; отец мой, не знаю за что, меня не любит и хочет наследником сделать брата моего, а он еще младенец, и надеется отец мой, что жена его, моя мачеха, умна; и когда, сделавши это, умрет, то будет бабье царство. И добра не будет, а будет смятение: иные станут за брата, иные за меня…»

– Так, девка, так! – покрякивал судья. – Еще что скажешь?

– Когда приехали царевы послы в Неаполь-град, царевич хотел к папе рымскому под защиту уйти, а я его до того не допустила. Ласками да уговорами в Неаполе удержала.

– Ты и впрямь так сделала? – изумился судья.

– Я государю Петру Алексеевичу верная подданная! – бойко отвечала Афросинья.

– Быть тебе, девка, у государя в милости!

В тот же день у дома царевича был поставлен караул. Алексей стал арестантом в собственной квартире. Его слуги могли выходить только для закупок съестного в сопровождении караульного солдата. Передача писем или устных поручений кому бы то ни было строго запрещалась.

Афросинью поселили в доме царевича. Полагали, что царевич Алексей в откровенных беседах с ней откроет свои тайные замыслы, а она передаст их царским судьям. Но царевич теперь никому не доверял. Узнав, что Афросинью допрашивали в Преображенском приказе, Алексей замкнулся, стал молчаливым. Попытки Афросиньи «разговорить» царевича кончались тем, что он испытующе смотрел ей в глаза, а потом вскипал гневом: «Уйди, гадина, и тебя шпиком сделали!»

По городу разнеслись слухи, что царевич почти помешался и пьет безмерно. В вине Алексей старался утопить свое отчаяние и свой позор.

* * *

Через несколько дней после допроса Афросиньи царевича вызвал отец.

Петр сидел хмурый, на щеках его багровели пятна, лицо судорожно дергалось. Алексей стоял перед отцом опустив голову; во всей его позе виднелось непобедимое упрямство и то бездеятельное сопротивление, которое доводило до бешенства живого и вспыльчивого Петра.

– Зачем ты меня, Алеша, в Москве обманул? – спросил Царь, нервно постукивая пальцами по колену.

– Чем я вас обманул? – глухо отозвался Алексей.

– Ты мне выдал не всех сообщников. Умолчал про архиереев, коим письма слал. Скрыл, что к папе римскому хотел под протекцию отдаться. Черные, богохульные слова свои, что против меня говаривал, утаил… Ты думал – сие все не раскрыто останется? Ты ведь в священном писании силен, как же забыл слова: «Несть ничего тайного, что не сделается явным»?

– Никаких я черных слов про вас не говорил, – угрюмо возразил царевич.

Петр вспыхнул, приподнялся, снова сел.

– Так, по-твоему, я вру? – крикнул он, ударяя кулаком по столу. – Твоя полюбовница на допросе в Преображенском все открыла.

– Фрося?! – ахнул царевич, и лицо его побелело.

– Афросинья лучше тебя долг и совесть понимает, хоть она и холопка!

– Фрося продала меня за царскую милость,… – шептал, как в бреду, царевич.

«Ну что ж, – подумал он, – один конец!»

Он поднял голову, бросил на отца взгляд непримиримой ненависти:

– Пишите, батюшка! Все открою!

– Признавайся, – сказал Петр, макая перо в чернильницу, – когда ты слышал, будто в Мекленбургии войска бунтуют, что говорил?

– Говорил: «Бог не Так делает, как отец мой хочет!»

– Радовался ты, чаю, не без намерения. Ежели б впрямь был бунт, пристал бы к оным бунтовщикам?

Алексей, помешкав, ответил:

– Когда б действительно в Мекленбургии случился бунт и за мной прислали бы, я бы к ним поехал. А без посылки ехать опасался.

– Так! А смерти моей ждал?

Царевич дерзко взглянул в глаза отцу:

– Ждал!

– Может быть, даже умышлял?

Алексей покачал головой, глаза потухли, спрятались.

– В сем неповинен! Чаял, само собой случится…

Петр горько усмехнулся:

– Сын… Забыл пятую заповедь: «Чти отца твоего и матерь твою…» Ну, за сие ответишь перед богом. А все-таки бунт против меня учинять собирался?

– Думал, призовут меня после твоей смерти. Слыхал я, будто хотели тебя убить, и не чаял, чтоб отлучили тебя от царства живого.

– Живого меня от царства не отлучить! – гордо тряхнул головой Петр. – И ты б на меня живого пойти не осмелился!

Алексей вновь поднял голову, и темные глаза его под припухлыми веками сверкнули бешено, по-отцовски.

– Ан нет, ошибаешься, батюшка! – неожиданно звонким голосом воскликнул он. – Если б бунтовщики при живом прислали да сильны были, я бы к ним поехал!

– Вот как! – протянул Петр, и в его голосе послышалось невольное уважение.

«Стало быть, в сыне все-таки моя кровь».

– Иди! – приказал он сыну. – О судьбе твоей буду рассуждение иметь.

Алексея увели, и снова жил он, одинокий, томимый ожиданием беды, которая должна была разразиться над его головой.

СУД

Прошло почти два месяца с тех пор, как была допрошена Афросинья. Царевичу казалось, что гроза пройдет стороной, не задев его, и что отец не склонен предпринимать против него крутые меры.

«Прощу Фросю… – думал царевич. – Она хоть и предала меня, но ведь из-за страха только. А страх перед батюшкой ох как велик!»

И царевич начал делать шаги к сближению с Афросиньей. Он заговаривал с ней почти ласково, напоминал о беспечальном житье в Эренберге.

Афросинья отвечала сухо, неприветливо. Восстанавливать прежнюю близость с опальным царевичем ей не было расчета.

Днем 14 июня к царевичу вошел дежурный офицер.

– Собирайтесь, ваше высочество! – коротко приказал он.

Алексей побледнел; книга, которую он держал на коленях, выпала из его ослабевших рук и с глухим стуком ударилась об пол.

– Собираться? Куда? – тихо спросил царевич, и губы его Дрожали так, что он еле выговаривал слова.

– Вас велено перевезти в крепость.

– В крепость?! Но почему же? За что?… Я хочу видеть батюшку…

– Не приказано, – ответил офицер.

– Но как же? Я должен хоть проститься с Фросей…

– Не приказано, – как автомат, повторил офицер.

Он стоял перед царевичем, руки по швам, грудь вперед, глаза холодные и строгие – точный исполнитель повелений царя.

Алексей понял, что просить и сопротивляться бесполезно. Он огляделся, на глаза попалась Библия, лежавшая на столе. Он взял ее и шагнул к двери. Офицер одно мгновение поколебался, точно раздумывая, не отобрать ли книгу, но не решился: у него не было на это инструкции.

Алексей вышел во двор. У крыльца стояла карета. Царевича быстро посадили в нее, по бокам поместились два офицера. Алексея поразило, что стекла кареты были занавешены.

Безнадежное спокойствие овладело царевичем, когда его ввели в крепость. Он равнодушно вошел в низкую сводчатую камеру Трубецкого бастиона, сел на простую койку, прикрытую грубым серым одеялом.

Царевичу стало ясно, что решается вопрос о его жизни, что мечта обмануть отца и взять верх в борьбе за будущее России не осуществится никогда.

17 июня царевича привезли (опять в закрытой карете) в сенат. Здесь Алексея допросили о его отношениях к Абраму Лопухину, родному дяде по матери. Царевич оговорил Лопухина: показал, что тот вел о нем разговоры с иностранными дипломатами, уверял их, что весь народ стоит за Алексея.

Все яснее становилось с каждым днем, что на допросе в Москве Алексей многое скрыл, что против царя существовал обширный заговор и нити его тянулись к мятежному сыну.

Петр обратился к высшему духовенству:

«Я с клятвою суда божия письменно обещал своему сыну прощение и потом словесно подтвердил, ежели истинно скажет. Но, хотя он сие и нарушил утайкою наиважнейших дел и особливо замысла своего бунтовного против нас, однако ж мы желаем от вас, архиереев и всего духовного чина, да покажете нам истинное наставление и рассуждение: какого наказания сие богомерзкое намерение сына нашего достойно? И то нам дать за подписанием рук своих на письме, дабы мы, из того усмотря, неотягченную совесть в сем деле имели».

Сильно призадумались архиереи, получив царское послание. Снять клятву с царя – что скажет народ? Как отнесется к ним Алексей, если ему удастся выпутаться из этого дела? Отказать же в снятии клятвы – разгневать грозного царя Петра… И они решили отделаться пустыми фразами из священного писания, которые царь мог толковать по своему произволу:

«Да сотворит господь, что есть благоугодно пред очами его… Сердце царево в руце божией есть… Да изберет ту часть, куда рука божия его преклоняет…»

Подписались три митрополита, пять епископов, четыре архимандрита, два иеромонаха.

Петр плюнул, прочитав уклончивый ответ.

– Ой, бородачи! – сказал он. – Многому злу корень попы. Хитры: на ту и на другую сторону клонят! Ладно же: «Сердце царево в руце божией»? Значит, что ни сделаю, все от бога? Слышишь, Данилыч, прикажи с Алешкой обращаться, как с преступниками по уставу положено.

– Не слишком ли круто, ваше величество?

– Пусть пожнет, что заслужил.

Письмо от духовного собора было получено 18 июня. И на следующий день Алексея пытали в первый раз…

После пытки палач положил царевича на нары, набросил на него кафтан.

– Теперь говори, что истинного и что ложного в твоих прежних показаниях, – проговорил Толстой, – да помни: ежели станешь лукавить, опять бит будешь.

Алексей торопливо заговорил:

– Желал смерти отцу. Не единожды говорил, что, как стану царем, всем батюшкиным любимцам конец будет…

Писцы скрипели перьями, стараясь не пропустить ни одного слова из показаний Алексея.

И все же у царевича хватило присутствия духа скрыть от судей поездку Стратона Еремеева в Голландию; царевич прекрасно понимал, что таким признанием он сам подпишет себе смертный приговор.

* * *

Царь Петр созвал совет, который должен был вынести решение по делу Алексея, рассмотрев все его «малослыханные в свете преступления». Сто двадцать семь человек из высших чинов государства, из военных, моряков и гражданских служащих были избраны для этого царем.

Петр не хотел единовластно решать судьбу мятежного сына, хотя и сознавал, что имеет на то полное право. Он создал небывалое до тех пор на Руси судилище из представителей гражданской, духовной и военной власти. Царь еще раз доказал, что интересы государства для него выше личных интересов.

Петр дал суду наказ:

«Прошу вас, дабы истиною сие дело вершили, чему достойно, не флатируя (или не похлебуя) мне. Також и не рассуждайте того, что тот суд ваш надлежит вам учинить на моего, яко государя вашего, сына; но, несмотря на лицо, сделайте правду и не погубите душ своих и моей, чтоб совести наши остались чисты в день страшного испытания и отечество наше безбедно».

Ни один голос на суде не поднялся в защиту Алексея. Поборники старины уже не повернут назад Россию.

24 июня 1718 года судилище в сто двадцать семь человек единогласно вынесло суровый, но заслуженный изменником приговор: смерть!

Первым подписал приговор светлейший князь Меншиков, за ним – генерал-адмирал Апраксин, канцлер граф Головкин, Петр Толстой и все остальные.

25 июня царевича Алексея снова привели в пыточную камеру.

Допрашивал преступника сам Петр.

– Говори! – раздался холодный голос царя. – Бунт против меня умышлял? Сообщников себе приговаривал?

Царевич ответил едва слышным голосом, сильно заикаясь:

– Писал митрополиту киевскому, чтоб он привел в возмущение тамошний народ. Токмо не ведаю, дошло ли оное до его рук.

* * *

На следующий день, в шестом часу вечера, царевич Алексей Петрович умер.

* * *

Россия и Швеция решили начать мирные переговоры; местом для них были избраны Аландские острова.

Аландский конгресс открылся 12 мая

В ходе конгресса снова всплыло дело Алексея Петровича. Уже мертвый, он продолжал вредить России.

Преступные замыслы Алексея в полной мере раскрылись только после его смерти.

1 августа 1718 года царь Петр писал из Ревеля жене Екатерине:

«Я здесь услышал такую диковинку про Алексея, что чуть не пуще всего, что явно явилось…»

Один из секретарей Герца, оставивший шведскую службу, явился к царю и за приличное вознаграждение выдал ему важную тайну, рассказал содержание царевичева письма.

Алексея не стало, но в Швеции надеялись, что гибель царевича вызовет народные волнения в России, а это ослабит ее мощь и принудит царя предложить Карлу XII более мягкие условия мира.

Такова была одна из причин, которая объясняла упорство Шведских дипломатов. Другую надо было искать в Лондоне: англичане писали в газетах о близости новой русско-турецкой войны.

Опять наступила зима. И тут произошло событие, которое опрокинуло все дипломатические расчеты и той и другой стороны.

Король Карл XII был убит 30 ноября 1718 года при осаде норвежской крепостцы Фридрихсгаль.

Карлу наследовала его сестра Ульрика-Элеонора. Любимец покойного короля барон Герц был казнен за уступки России, которые он делал вопреки воле влиятельных шведских кругов.

Переговоры вновь приостановились на долгое время.

 

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ЧАСТИ.

Это отрывки из книги - Два брата. Автор Александр Волков. 

Канал Веб Рассказ

До свидания.

Это интересно
0

24.09.2020
Пожаловаться Просмотров: 20  
←  Предыдущая тема Все темы Следующая тема →


Комментарии 0

Для того чтобы писать комментарии, необходимо