Магнолии горели неохотно. Дом, в полотнищах черного дыма, не желал сдаваться. Все эти старинные гобелены, посуда из серебра и фарфора, все эти ткани и резное дерево, дубовые балки и расписная известь потолков - все это сопротивлялось огню, как умело, и розовый мрамор садовых статуй сделался черным от копоти. Сотни витых свечей - белых на будни и ароматических праздничных - горели одновременно, и в гостиной, и в столовой, и в спальнях, и в кладовой, горели как ни в чем не бывало, как будто не рушились потолки и не падали люстры, как будто не погибали в огне кипарисы, как будто кому-то хотелось света, много света - и сразу... На коробку с коллекцией шлифованных линз наступили сапогом. Собаку убили. Кошки разбежались. Улетела ручная сова, а белые мыши так и остались в доме. Горит трава. В огне корчится неведомый и невидимый мир, тысячами умирают жуки и личинки, рушатся
подземные дворцы. Розовый мрамор. Жирная копоть. На крыльце - беспорядочно сваленные книги, ветер листает их, торопливо просматривает, прежде чем передать огню. Поперек усыпанной гравием дорожки лежит грузное тело тети. А там - дальше - бабушка, а няню куда-то волокут, выкручивая тонкие, в медных браслетах руки... И за сотни верст вокруг нет ни одного мужчины. Ни одного; только потные гиены в стальных рубахах, несколько женщин, уже мертвых или все еще обреченных, горящие магнолии - и ОН, задумавший обороняться шелковым сачком для ловли бабочек. Он не боится ни боли, ни позора. За двенадцать прожитых лет он так и не узнал ни того, ни другого. Всей его боли было - пчелиное жало в ладони, всего позора - мокрая простыня в раннем детстве. Но тетя лежит поперек дорожки, и бабушка не замечает искр, падающих на обнаженное предплечье, и няня уже не кричит. И догорают магнолии - неохотно, но
догорают... О нем вспомнили. Несколько рыл обернулось в его сторону, в редких юродах блеснули белые зубы. Кто-то, временно оставив награбленное, двинулся к нему - небрежно и привычно, как бы мимоходом, потому что всего и дела-то - сгрести за шиворот обомлевшего от страха мальчишку, щенка, не сумевшего спасти даже свою белую мышку. А тетя лежит поперек дорожки и уже ничего не видит. И бабушке все равно. А няня... Белый платан за его спиной устал...
ОРДЫНЕЦ
Невыносимая тяжесть густой черной жижи. Невыносимая тяжесть, пласты и пласты мутной воды, паутина гнилых корней - древних корней, не успевших стать слизью... Покосившиеся камни, неразличимые в плотной вязкой массе. Мертвая тишина, мертвая темнота, и давит, давит, давит...
Встать.
Прямо посреди второй четверти в их пятом классе объявился новичок. Звали его обыкновенно - не то Витя, не то Саша, только никто почему-то не мог запомнить, как именно. А вот фамилия у новичка была яркая. Ордынец. Человек орды. Так и стали звать. Юльке Фетисовой он не понравился сразу; про себя она сравнила его с желтобрюхим вараном - неприятной тварью, виденной однажды в зоопарке в городе Наеве. У варана был отрешенный, ничего не выражающий холодный взгляд; Ордынец же всегда казался повернутым к собеседнику спиной - даже когда смотрел ему прямо в глаза. Держался он тихо и замкнуто; учился неплохо, изредка прогуливая уроки, за что и получил в конце четверти вместо поведения "прим" поведение "уд". Невыразительная внешность и вечное ко всему равнодушие сделали бы Ордынца полностью незаметным в толпе пятого "А", если бы в преддверии каникул не произошла неожиданная и неприятная
история. Накануне Нового года шефы с Плотины одарили школу пригласительными билетами на елку в Наев; каждый глянцевый билетик снабжен был корешком "Подарок". К событию готовились загодя, предвкушая и веселый хохот в электричке, и праздничную толчею большого города, и елку, и полых изнутри шоколадных дедморозов - когда выяснилось вдруг, что пригласительных не хватает на всех. Степка Васенцов был баламут и заводила; Степка первым закричал, что если не ехать всем классом - то не поедет никто. Степку поддержали - кто из солидарности, кто из желания угодить, а кто из страха, потому что у Степки были не только громкий голос и большие кулаки, но и многочисленные друзья из шестого и даже седьмого класса. Сильнее же всего было главное опасение - выломиться из коллектива, оказаться не как все. Юлька Фетисова огорчилась ужасно. В глубине души она признавала Степкину правоту - но убирать в шкаф
уже готовое к употреблению праздничное платье оказалось тяжело до слез. Пятый класс гордо бойкотировал Наевскую елку - а на следующий день стало известно, что Ордынец-то бойкот проигнорировал, посетил зрелище и положенный подарок съел. Пятиклассники, со скрежетом зубовным отказавшиеся от поездки, ощутили себя обманутыми и глубоко оскорбленными; потому Степка Васенцов начал разговор, имея за спиной обширную и возмущенную толпу. - Ты что же это?! - спросил Степка, нехорошо сузив глаза. - Ты был, что ли, на елке? - Да, - ответил Ордынец без тени страха. Юльке Фетисовой показалось, что...
ЗАКЛИНАНИЕ
В свое время - лет тридцать назад - Нимиридора Александровна учила прикладной магии самого Гостя. И, представляя старушку студентам, Гость не преминул об этом сообщить; тридцать лет назад Нимиридора Александровна уже была очень опытным и уважаемым педагогом. Теперь, после долгого вынужденного бездействия, она получила "почасовку", и все, кроме нее, прекрасно понимали, что эти куцые часы - добрый жест заведующего кафедрой по отношению к бывшей наставнице. Проще говоря, милостыня. Нимиридора Александровна должна была вести индивидуальные занятия на втором курсе; параллельно принимали студентов Евгений Игоревич Гостев и его второй педагог, Анатолий Васильевич Волк. Поначалу к новой педагогше записались человек пять, но уже спустя неделю в расписании индивидуальных появилось белое пятно - колонка под именем Нимиридоры. Старушка посидела-посидела в пустой аудитории, да
и вышла в коридор; студенты, дожидавшиеся своей очереди у Гостя и у Волка, сделали вид, что страшно заняты подготовкой.
На следующую неделю повторилось то же самое; кто-то слышал, как старушка сокрушенно жаловалась бывшему ученику: "Не хотят ко мне ребята идти..." Гость прошелся по коридору, безошибочно выхватил из углов нескольких зазевавшихся бездельников и обязал их посетить индивидуальные у Нимиридоры Александровны...
Прошел месяц. Расписание занятий у новой наставницы по-прежнему пустовало, несмотря на то, что старушка всякий раз приносила с собой тяжеленную сумку старых книг, альбомов, манускриптов... Оля Рябопляс столкнулась с Нимиридорой случайно. Просто шла в спортзал отрабатывать зачет по физкультуре - и оказалась в коридоре как раз в тот момент, когда дверь вечно пустующей аудитории приоткрылась. - Вы ко мне? Старушка неуверенно улыбнулась. От нее пахло немодными духами, книжной пылью и немного - нафталином; похожий запах стоял в комнате Олиной бабушки. - Вы ко мне? Оля не решилась сказать "нет" и вслед за Нимиридорой Александровной вошла в аудиторию.
Верхний свет был погашен, зато горели витые свечи. На столе живописной грудой лежали книги; ни гость, ни Анатолий Васильевич Волк никогда не обставляли работу столь пышно и тщательно. Старушка, оживленная и немного испуганная, взгромоздилась на кафедру, так что пламя свечей отразилось в линзах круглых очков: - Та-ак, вы, значит, Рябопляс? Ольга? И над каким заклинанием мы будем работать сегодня? - Над сверхмелким телепортом, - брякнула Оля первое, что пришло на ум. На самом деле сверхмелкий телепорт она отработала еще две недели назад под руководством Гостя, и шеф остался настолько доволен, что даже порекомендовал отложить это заклинание на зимний зачет. Старушка потерла ладони: - Очень хорошо, пожалуйста, пожалуйста... И, когда Оля, встав посреди аудитории, подняла руки в заученном жесте - моментально ее остановила: - Нет, нет... Одну минуточку. Так нельзя приступать
к заклинанию - слишком технологично, сухо... Вот... Ольга, вы видели, как высыхает роса?.. Нимиридора Александровна говорила долго - о цветах и людях, о небесных явлениях и даже о своей первой любви. Оля поймала себя на слабом интересе; в пожилой наставнице погиб не то поэт, не то ботаник, и уж во всяком случае ей следовало взяться за написание мемуаров...
Вместо положенного получаса занятие длилось почти два. Оля вышла из аудитории, пошатываясь, одурманенная запахом свечей, ни разу не доведя до конца даже такого простого, отработанного заклинания, как сверхмелкий телепорт... В полупустом гардеробе расчесывался перед зеркалом Андрюша Попов по кличке Отступник. Еще летом, на первом экзамене по мастерству мага он получил два балла - но уговорил Гостя принять пересдачу и нарастить оценку до трех, чтобы он, Андрюша, мог перевестись на теоретико-экономический факультет... В практике Гостя такие случаи бывали. Он позволил уговорить себя - и очень удивился, когда первого сентября Андрюша как ни в чем не бывало явился на сбор курса - он, видите ли, передумал переводиться и сумеет доказать шефу, что достоен и дальше обучаться практической магии... Оля завидовала Андрюшиному характеру. Гость его игнорировал; отлученный от индивидуальных,
Андрюша являлся только на общие показы, чтобы продемонстрировать самостоятельные достижения и в очередной быть размазанным по стенке. Язык у Гостя был страшный, беспощадный язык, Оля после одного такого "разбора" побежала бы топиться... - Попалась старухе? - спросил Андрюша, красиво повязывая шарф. Оля кивнула. - И что? - Ничего, - Оля ловко сунула руки в подставленное Отступником пальто. - Воспоминания давно минувших дней. А у тебя? Парень вздохнул: - Ходил к Гостю, просился на индивидуальные... Ну, как всегда. Вышвырнет он меня... Вышвырнет, подумала Оля. И неожиданно для себя предложила: - А ты пошел бы к старушке. Она и тебе рада будет... Отступник задумался. Помотал головой: - Мне, видишь ли, работать надо... Заклинания нарабатывать, чтобы зимой кафедре показаться. А старческие воспоминания... И они пошли в общежитие - пешком, по темной осенней улице. Впереди неспешно
брела от фонаря к фонарю маленькая согбенная фигурка с огромной сумкой. Говорят, ректор был категорически против Нимиридориного присутствия на кафедре. Говорят, Гостю пришлось выдержать за нее настоящий бой...