Иванихин вольготно раскинулся на узковатом для рослого человека, но мягком диване, его легонько покачивало в такт колыханию вагона. В расстегнутом жилете, без галстука, он выглядел чрезвычайно по-домашнему и ничуть не напоминал того, кем был на деле, - миллионщика, сибирского креза, царя и бога на землях, ничуть не уступавших протяженностью какой-нибудь Франции (если считать без колоний, конечно, одну европейскую часть). Он ловко подхватил рюмку с шустовским нектаром левой рукой, зажал хрупкую ножку меж средним и безымянным пальцами. Выцедил коньяк, жмурясь от удовольствия. И продолжал ровным, хорошо поставленным голосом опытного рассказчика:
- Был и такой случай... Жил под Кежмой мужик, для крестьянина вполне нормальный и благополучный, по нашим меркам, я имею в виду, а по скудным российским - и вообще счастливчик. Им-то там куренка выгнать негде, а у нас, сами давно успели убедиться, Вячеслав Яковлевич, - богатство и необозримость, при надлежащем приложении рук приносящие достойные плоды... И вот надо же было такому случиться, чтобы рассказал ему кто-то про этот наш легендарный колдовской цветок... Вроде разрыв-травы, только действует иначе. И под водой с ним пройти можно по дну реки, аки посуху, и в тайге, ежели заблудишься, выведет не хуже компаса из самой дикой глухомани... Да столько всякого про него бают...
Он замолчал, во время хорошо рассчитанной паузы поигрывая пустой пузатенькой рюмкой. Прилежно державший карандаш над блокнотом Вячеслав Яковлевич, совершенно точно понимая, чего от него ждут, нетерпеливо спросил:
- А дальше, Константин Фомич? Не томите, интересный зачин разворачивается...
- Дальше? - усмехнулся Иванихин. - Дальше не будет, увы, ничего чудесного, милейший Вячеслав Яковлевич. Никаких вам жутких чудасий в духе Гоголя, Николая Васильевича. Все было крайне прискорбно: забросил наш справный хозяин и дом, и пашню, и семейство, ушел бродить в тайгу, днями напролет цветочки собирал. Наберет груду разных и проверку учиняет: зажмет в горсти один и в речку - бух! Вынырнет мокрехонький, убедится, что дал промашку, возьмет другой - и снова...
Поезд ощутимо замедлял ход, а там и вовсе остановился, лязгая qveojni. Лямпе мимоходом глянул в окно - там тянулась глухая стена из бурого кирпича, невыносимо унылая на вид, принадлежавшая какому- то казенному строению полосы отчуждения. И ничего больше нельзя было усмотреть. Слишком далеко от вокзала, так что людей не видно.
- Паровоз будут менять, - обрадованно вздохнул низенький незамысловатый Иннокентий Афиногенович. - Ну вот, почти и доехали. И всего-то теперь до Шантарска - четыре часа...
- По расписанию движемся, насколько я могу судить? - спросил Лямпе, только чтобы что-то сказать, - очень уж доброжелателен и прост был устремленный на него взгляд Буторина.
- По расписанию, голубчик, что удивительно. Разболталась в последнее время чугунка... Вон, смотрите, солдатик чего-то бежит... Хотя нет, и не солдатик это вовсе, а жандармский нижний чин...
Лямпе присмотрелся к бегущему трусцой, придерживавшему левой ладонью "селедку" здоровяку. В самом деле, погоны на гимнастерке были красные с голубым кантом, а на груди мотался красный шерстяной аксельбант о медными наконечниками. Судя по треугольной бляхе, увенчанной орлом, жандарм был железнодорожный.
Служивый пробежал еще немного, остановился и, широко расставив ноги, утвердился лицом к вагонам, определенно стараясь, чтобы его поза была величавой.
- Господа, у вас снова какие-то.., коллизии? - осведомился Лямпе, ни на кого не глядя.
- Пустяки, не стоит внимания, - отмахнулся Иванихин. - Документы проверять будут. По вашей, кстати, петербургской моде, Леонид Карлович, ну да, изо всех сил тянемся за столицами... Вот только никого еще таким образом не выловили, пинкертонишки наши доморощенные, - в его голосе прозвучала нешуточная злость. - Хлебоеды-дармоеды... Так о чем я, Вячеслав Яковлевич?
- Мужик полностью забросил хозяйство и стал, если можно так выразиться, экспериментировать на манер ученых...
- Именно! - поднял палец Иванихин. - Именно экспериментировать, Фарадеюшка наш косматый... Ну вот. Мырял он этак в мокрую бегучую водичку, мырял, да потом, видимо, решил, что сим своим ботаническим экспериментам следует придать иное направление... Короче говоря, натакались однажды лесомыки на медвежью берлогу. На пустую - дело было ранней осенью... И лежал там под кучей хвороста наш таежный ботаник. Есть, да будет вам известно, у Топтыгина такая привычка: забросает убоинку всяким хворостом и оставит, пока запашок не пойдет, гурман он у нас... Вот... А в руке у покойника, лесомыки клялись, был цветок зажат. Невидный такой, синенький, зовется, если память не подводит, "заячьими слезками". И утвердилось с тех пор в народишке стойкое убеждение, что наш мужик, пожалуй что, хотел мишку цветком покорить и то ли верхом на нем аллюры учинять, то ли, болтают фантазеры, и вовсе в небеса
на косолапом слетать, аки на сивке- бурке. Вы записывайте, Вячеслав Яковлевич, записывайте скрупулезно: коли уж твердо решились пробовать силы на литературном поприще, полезно знать, какие в наших диких краях типусы произрастают. Разнообразие! Порою сразу и не поймешь, чего там больше - забавы или тоски... Вот кузнеца Модеста взять...
- Того, что летательную машину строил? - живо подхватил Буторин.
- Его самого. Ухитрился, самородок, в глаза не видя журналов с иллюстрациями, соорудить неплохое подобие планера господина Лилиенталя... Изволили видеть в "Ниве" за прошлый год? Ну, односельчане идею воздухоплавания восприняли, можно сказать, с энтузиазмом - подпалили сарай с "летягою", благословясь. Модест, говорят, новую строит. Чует мое сердце, и эту спалят, ибо космачи mxh к техническому прогрессу определенно неравнодушны и свою лепту готовы внести всегда...
- Но ведь летают в Европах, господи! - с непонятным выражением сказал Буторин. - Авионер Фурман, ежели верить газетам, за один раз преодолел четыре версты...
- "Фурман" - это извозчик, - лениво поправил...
ПИРАНЬЯ: ПЕРВЫЙ БРОСОК
Он скользил над светлым песчаным дном словно призрак или ангел - чересчур материальный для призрака и слишком грешный для ангела, признаться, но полет-скольжение в прозрачной воде и в самом деле был призрачно-бесшумным. Как-никак в своем деле он смотрелся если и не асом, то уж состоявшимся профессионалом, точно.
Он шел замыкающим, на правом фланге. Дно здесь понижалось плавно, протяженным откосом, но остальные, плывшие далеко впереди, уже были значительно ниже: двое буксировали перед собой "око" (неимоверно засекреченную хреновину, больше всего напоминавшую снабженный короткими крыльями пылесос), за ними, чуть правее и сзади, размеренно колыхали ластами Волчонок с Черномором, еще правее - трое, еще правее и опять-таки сзади плыл Коля Триколенко, он же Морской Змей, ну, а замыкающим двигался Кирилл Мазур, по молодости лет не имевший клички (что служило источником легоньких потаенных терзаний, поскольку без клички ты как бы и неравноправен пока что вовсе, хоть и профессионал).
Красота вокруг имела место такая, что у любого бездельника вроде Кусто от эстетического умиления спирало бы в зобу дыханье. Увы, в отличие от "туриста" Кусто, они были на работе. На серьезной работе. А потому и заросли кораллов, розовые и фиолетовые, причудливо-загадочные, и стайки рыбок - пестрых, полосатых, радужных - были сейчас для них чем-то вроде тех самых небесных красот, причудливых облаков и многоцветных закатов, на которые никогда не обращает внимания запаренный страдой крестьянский мужик. Какие там закаты, когда нужно выкосить ложок до дождя...
В отлаженном походном ордере вдруг произошел секундный сбой.
Первыми остановились ребята с "пылесосом". Тот, что справа, по кличке Папа Карло, дважды щелкнул кастаньетами - и его напарник по прозвищу Князь тоже притормозил с наработанной сноровкой, а там и остальные замкнули их в кольцо. Морской Змей, как и полагалось хорошему командиру, в соответствии с чапаевскими наставлениями depfkq повыше остальных, что вполне соответствовало сейчас земному "позади".
Что-то там усмотрела на дне хитрая электроника. Однако у Кирилла - как наверняка и у остальных - не было и тени жгучего романтического предвкушения. За три дня случалось столько ложных тревог, что они плюнули на азарт и предвкушение. Электроника, хоть и хитрая, интеллектом не блистала, она попросту реагировала на любой металл, в точности так, как глупый дворовой щенок, еще не выросший в толкового цепного кобеля, тявкает на все, что оказывается в поле зрения. А металл мог оказаться самого разного происхождения - от искомого до прозаической вилки, оброненной за борт нерадивым коком с туристской яхты...
Волчонок с Черномором прямо-таки поползли по дну, погружая в песок ножи, поднялись струйки взбаламученных песчинок из тех, что полегче, брызнули в стороны пестрые рыбешки.
Кирилл, покосившись вправо, отплыл на пару метров левее - совсем недалеко, в разрыве ближайшего кораллового лабиринта, на песке распластался большой серый блин с плавниками-треугольниками и тонким хвостом. Скат-хвостокол, чтоб ему, твари такой, утонуть спьяну на неглубоком месте. Если приложит ядовитым шипом, мало не покажется. Пристукнуть бы гада, но, располагая лишь ножом, в такое предприятие ввязываться не стоит...
Он все же не удержался, подобрал обломок мертвого коралла чуть побольше кулака, прицелился и аккуратненько запустил его по дуге так, что серому блину прилетело в точности по тому месту, где у собаки находится загривок.
Песок взвихрился бесшумным взрывом - ушибленный скат рванул прочь, стелясь над самым дном, быстрее лани уходя на глубину. Осталось полное впечатление - что-то такое было в его движениях и развороте, - что изобиженный морской житель от души матернулся по- своему, на неразгаданном рыбьем языке.
Морской Змей - как и полагается хорошему командиру, затылком видевший все, что происходило в расположении части, - энергично показал Кириллу кулак. Кирилл смущенно развел руками, автоматически изобразив на физиономии раскаяние, чего под маской все равно нельзя было углядеть.
Очередная пустышка, конечно: Волчонок поднял руку, сжимая обтянутыми черной резиной пальцами здоровенный, тронутый ржавчиной шарикоподшипник с обрывком светлой капроновой лески. Все было понятно. Снова они столкнулись с изыском творческой фантазии местных рыбаков, присобачивавших к сетям в качестве грузил всевозможные тяжелые предметы. Морской Змей сделал недвусмысленный, с похабным оттенком жест - и подшипник полетел на дно. А все девятеро, размеренно колыша ластами, двинулись дальше в прежнем порядке.
Над ними не поднялось ни единого воздушно-то пузырька - акваланги были с замкнутым циклом, так что ни одна живая душа не смогла бы определить на поверхности, что под лазурной и безмятежной морской гладью странствуют часами, с небольшими перерывами, новоявленные Ихтиандры наших дней. Их вообще словно бы и не было в океане, никому из посторонних и в голову не должно было прийти, что на "Сириусе" имеются аквалангисты, вот уже две недели утюжащие дно...
Стоп! Кирилл замедлил темп, ушел вправо и ниже, повис над самым дном. Меньше всего ему хотелось поднимать шум из-за пустышки, но и остальных следовало немедленно оповестить о том, что задержался, - и он после секундного раздумья остался на прежнем месте, подхватил болтавшиеся у правого запястья кастаньеты и простучал один из условных сигналов.
Прекрасно зная, что его не могли не услышать - звук в воде pgmnqhrq далеко, - уже не оглядывался по сторонам, всецело сосредоточившись на странном предмете, чьи чересчур уж правильные геометрические формы наводили на мысль об искусственном его происхождении. В конце концов, лучше уж десять раз выловить подшипник или ржавую автомобильную рессору, чем упустить искомое...
Кончиком ножа он аккуратно поддел непонятный предмет и, не встретив особого сопротивления, поднял его над песком. Потом перехватил рукой, показал подплывшему вплотную Морскому Змею. Остальные, встав в кружок, сблизили головы. Меж ними в приступе любопытства попыталась протиснуться большая золотистая макрель, но Волчонок безжалостно поддал ей ластом, отогнав, как бродячую собачонку, - и правильно, в конце концов, у рыбины наверняка не было соответствующих допусков, и подписок она не давала никаких, а следовательно, должна была убраться к чертовой матери...
Больше всего это походило на полдюжины небольших дисков, словно бы сплавившихся меж собой в совершеннейшем беспорядке подобно абстрактной скульптуре, покрытых толстой известковой коркой. Теперь Мазур уже мог с уверенностью сказать, что это не раковины каких-то моллюсков, - загадочная штука оттягивала вниз ладонь, словно отлитая из металла. То же, очень похоже, пришло в голову взвесившему ее в руке Морскому Змею. Совсем недолго поразмышляв, он скупыми жестами распорядился обшарить этот участок дна скрупулезнее.
Обшарили, приняв место находки за центр, от которого двигались по расширявшимся спиралям. Но ничего похожего более не нашли. Мазур тем временем успел поскрести находку лезвием ножа - и в одном месте словно бы проступили буквы. Однако приглядываться не было времени: убедившись в бесплодности дальнейших поисков и глянув на часы, Морской Змей дал команду возвращаться к судну.
Сначала плыли по компасу, а потом в приборах не стало нужды - над головой, заслоняя солнечный свет, овальной исполинской тенью, чуточку размытой, замаячило днище "Сириуса".
Круглый люк, располагавшийся метрах в трех пониже...