Сказки на ночь

  Все выпуски  

Рождение корабля


Рассылка: "Сказки на ночь"

Уважаемые подписчики:

Если Вам интересна наша рассылка, вы пробуете себя, как автор, или у Вас просто есть интересная история, присылайте, обязательно опубликуем.

ЖДЕМ ВАШИХ ПИСЕМ!!!

СКАЗОЧНИК
SAD__@NGS.RU

 

  Пепе


Здравствуйте, уважаемые подписчики.

Рад приветствовать Вас в нашей рассылке: "Сказки на ночь".

Ждем Ваших отзывов и пожеланий. Обсуждаем сказки на форуме.

Также надеимся, что Вы не останетесь равнодушными и будете присылать сказки, предания и расказы, которые дороги Вам, которые будут интересны всем.

Адрес для Ваших писем: SAD__@NGS.RU

С уважением, ваш сказочник :)


  Сказка: Рождение корабля. Автор: Борис Шергин



Именитые скандинавские судостроители прошлого века Хейнц Шифмейстер и Оле Альвик, рассмотрев и сравнив кораблестроение разных морей, много дивились искусству архангельских мастеров и сказали:

- Равных негде взять, и не сыскать, и во всей России нет. Вот какую себе наши плотники доспели честь, своей северной родине славу. А строили, бывало, без чертежей, без планов, единственно руководствуясь врожденным архитектурным чутьем и навыком.

Но и в нашем Поморье не каждая деревня рождала славных мастеров. Как солнце и месяц перед звездами, гордились у нас перед другими деревнями Подужемье и Сума, Кемь и Уна, Лодьма, Емецк и Соломбала.

Если у мастера рука легкая и он строит корабли, какие море любит, походливые и поворотливые, такого строителя заказчики боем отбивали, отымом отымали; ежели занят, то, словом заручившись, по три года ждали. Дождавшись, мастеру досадить боялись - криво ли, право ли хозяйской мошной трясет.

Суда у нас строили: шкуны, боты, лихтеры, кутера, ёлы мурманские, шнёки, карбаса морские и речные.

Прежде были лодьи, бригантины, кочи, барки - всё большие корабли; на них давно мода отошла.

На шнеке, древнем беспалубном судне, еще мой отец плавал в Датску - Норвегию.

Рассказывал, как придем в Стокгольм или Копенгаген на шнеках, профессора студентов приведут обмерять и рисовать наши суда - то-де корабли древних мурманов (норманнов).

Строили из сосны. На самой дешевой еловой посудине мачта, бушприт, стеньги - непременно сосновые. Ну, остальной рангоут из ели. Ель на воде слабее сосны.

У Белого моря берега: Зимний, Летний, Кемский, Терский. И на каждом берегу те же суда строили своим манером.

Кому это дело в примету, тот, и в морской дали шкуну усмотрев, не только какого она берега, но и каким мастером сработана, назовет.

Красен в месяцах месяц май. Славен в корабельщиках Конон Иванович Тектон.

Он родился у Белого моря, на Кемском берегу, в бедной рыбацкой семье. Пройдя наше поморское судостроительство, уехал в Норвегию и Данию. Здесь изучал языки: английский, немецкий, норвежский, математику, навигацкие науки, морскую астрономию, рисование. Не покидая наук, работал на верфях. Вернулся на родину уже в зрелом возрасте. Рано овдовел, рано сыновей потерял: утонули зуйками на Мурмане.

В дни моего детства слава Тектона еще трубила на берегах Белого моря.

Конону Ивановичу было уже полсотни годов. Он обходил берега Ледовитого океана, строя шкуны, боты, бриги, гальоты и ёлы сшивая. Норвежане и датчане не раз пожалели, что отпустили из рук строителя, и не однажды докупались до Конона, манили деньгами, но он не покорыстовался и не поехал. А ведь сам во всю жизнь не имел ни кола ни двора. Что заработает, всё раздаст в долг - без отдачи.

Кому Конон дело делает, тот в его воле ходит.

Строил однажды Конон океанское судно богатому купцу. Была весна, и дело приходило к концу.

И у купца гостил брат, важный петербургский чиновник. Этот господин повадился кутить на постройке со своими приятелями. И мастер того не залюбил.

Однажды срядился Конон с подмастерьями, с Олафом да с Василием, в город. В городе они разошлись. Вечером мастер первый воротился на карбас и сел дожидаться ребят. Тут - не ждан, не зван - подкатил к карбасу на трех извозчиках хозяйский брат с веселой компанией; все пьяны и с песнями. Да начали нахально приказывать:

- Вези к новопостроенному судну! Нам угодно, там гулять будем.

И Конон отказал:

- А нам не угодно. И гулять там не будете.

Они не послушались, только пуще закуражились и полезли в карбас самосильно. А один, толстый, прискочил и сбил с Конона шапку, не зная его плотной силы.

Тогда Конон Иванович, губу закусив, поднял толстого за шиворот и огрузил в воду, чтобы его благородие прохладилось. И, опять тряхнув, бросил в карбас, так что и поддон заговорил.

Гуляки - на Конона с кулаками:

- Утром мы тебя, хама, в тюрьму бросим, а теперь вези, куда приказываем!

И который с ружьем учал палить и одному приятелю обжег ухо.

И Конон, бояся головщины, открыл парус и сел за румпель. До судна было ходу четверть часа, а уж карбас бежит и все три четверти. А те поют да играют - не понимают, что кормщик правит к дальнему пустому острову. Да и тот накрыло туманом.

Как на широком месте качнуло, хозяйский брат забранился:

- Ты пьян, мужик! Куда ты правишь? Почему долго едем?

И Конон ответ держит:

- К ночи вода кротка - мелка, а карбас от народа грузен. У постройки на мель сядем. Обойдем подальше, где берег глубже...- И тут, рулем покосив, Конон причалил к берегу: - Приехали!

Те выкарабкались на незнакомое место и опять взялись грозить и лаять, зачем стройки не видно. И охотник опять палит, как дикий! А Конон выкинул им корзины с вином и закусками, веслом отпихнулся - да и был таков...

Целую ночь бродили господа-те по песку в тумане. Судна наискались, перевозу накричались, куда попали, не понимают.

Ну, коньяков с собою было на залишке - небось не озябли.

А утром туман снялся, и они увидели себя на голой песчаной кошке. И судно новопостроенное видать не так далеко: стоит на другом острову за рекою.

Ах да руками мах, а на том не переедешь...

Вскоре подобрали их устьянские бабы-молочницы: плыли в город с молоком.

А кто прав остался?

А Конон.

Хозяин бояся, как бы мастер на гневе работы не покинул, тот же день прибежал на стройку, по палубе за Кононом ходит. Брата с компанией всех приругал:

- Сами себе они, страдники, страм доспели. Как ты их, дорогой мастер, выучил... Хы, хы!.. А у нас с тобой нету обиды. Нету!

Однако по жалобе петербургского чиновника губернатор хотел было выкинуть Конона Ивановича из города, да раздумал: кончилась японская война, начались забастовки 1905 года.

В те дни и годы отобралось маленькое стадышко низовских моряков в артель, чтоб не кланяться хозяевам, не глядеть из чужих рук, а самим осилить постройку большого судна для океанского плавания. Моего отца выбрали артельным старостой и казначеем.

И отец загодя припас лес, и приплавил к городу на остров, и распилил, и кокоры обтесал.

Товарищи матерьял осмотрели, благодарили и спросили:

- Каким думаешь мастером строить?

А отец и говорит:

- У меня один свет в очах - Конон Второушин, да он сейгод в Кеми завяз…

Было, подумали на Пигина, кронштадтского мастера, он давно насватывался, но помянули, что Пигин человек зависимый, ему Немецкая слобода только палец покажет - он артельное дело бросит... Нет уж, без Конона Ивановича нам не сняться.

И, надеясь на прежнюю дружбу, что он прежде к нам хаживал, хлеба едал, квасу пивал, послался отец к Конону Ивановичу с письмецом:

"Любезный мастер и друг! Охота видеть твоего честного лица и сладких речей слушать. А мы тебе в Архангельском городе делов наприпасали. Воля ваша, а большина наша!"

Старая любовь не ржавеет.

Мастер дела в Кеми довершил и на олешках через Онегу приехал в Архангельск. Стал на постой в Соломбале и дал знать отцу.

Как мы обрадовались! Долго ждав, думали - не в Норвегу ли мастер убрался.

Тот же вечер отец собрал артельных:

- Как рассудите? Деды наши с осени строили, чтобы, зимой закончив, на вешнюю большую воду спускать. А тут мастер прибыл при конце зимы.

Все зашумели:

- Радоваться надо, что прибыл, и всё тут!

Отцу давно хорошо. Утром он засряжался в Соломбалу, запряг самолучшие санки. Взял и меня с собой.

Я говорю:

- Что бы мастеру-то самому к нам приехать!

- Так не водится. Он художник, он строитель.

В Соломбале едем по Бессмертной улице, не знаем, который дом. А мастер сам нас укараулил, в окно сбарабанил.

Как зашли в комнату, справили Конону Ивановичу челобитье. И он равным образом, выйдя из-за стола, бил челом.

Потом поздоровались в охапочку. И которые с Кононом Ивановичем сидели два сличные молодца, тоже встали и поклонились. Один быстрый, темноглазый, другой - светловолосый, конфузливый. Тогда прошли за стол, стали беседовать и друг на друга смотреть. А Олаф да Василь - подмастерья - опять сели красить на листах разным цветом: синим, зеленым, красным. Нарисованы корабли, как их погодой треплет. Я сам рисовать до страсти любил и уж тут все глаза растерял.

Невдолги отец домой сторопился, и я с дива пропал, что о деле ни слова не сказано.



Дорогой я не утерпел:

- Про кораблик-то уж нисколько не поговорили...

- Что ты, глупой! Ведь мы с визитом.

- Неужели они, папа, троима трехмачтовый корабль поставить могут? Подмастерья-то вовсе молоды.

- Годы молодые, да руки золотые. А Конон! Нет таких дел человеческих, чтобы ему не под силу. Конечно, станут и артельные время от времени помогать.

Рекой едучи, отец всё свою думу думал, а я свою, только как стали к дому подыматься, я еще спросил:

- Папа, тебе любо ли?

- Как не любо! Пускай-ко наши толстосумы поскачут. Они Кононка-то, никак, четвертый год добывают... А второе мне любо, что ты его художества насмотришься и золотых наслушаешься словес.

На масленице Конон Иванович у нас гостил. Его ждали - по крыльцу, по сеням половики стлали новотканые, по столам скатерти с кистями.

Я заметил, он ел малёхонько, редёхонько и пил-только прилик принимал. Потом ушли в отцову горницу. Там сразу поставили разговор на копылья. Мастер начал спрашивать, кто да кто в артели, очень ли купечестве косится, на какой реке и давно ли лес для стройки ронили, и какая судну мера, на сколько тысяч груза.

И отец ему учал сказывать:

- Лес сосновый, рубили на Лае-реке, зимой, два года назад. Дерева - ни кривулины, ни свили, ни заболони,- настоящая корабельщина. Ноне все пилено и тесано, мастера дожидается.

На полу мелом накинули план, и по этому чертежу мастер провел умом. Пошла беседа на долгой час.

Наконец дело отолковали, и порядились, и руку друг другу дали. Значит, надежно с обеих сторон.

Я тут же в сторонке сидел, помалкивал. Охота была спросить, почему художники Олаф да Василь не пришли, да не посмел.

На следующей неделе отец с Кононом многажды ездили на место стройки. Вечерами говорил матери:

- Ты, моя хозяюшка, мастера наблюдай, пироги ему пеки да колобы. Мне его моряки поручили... А вы, робятки, будьте до Конона Ивановича ласковы, чтобы вас полюбил.

Того же месяца за Соломбальским островом начал строиться наш корабль "Трифон".

На острове на песке лежали дерева золотые, прямотелые, дельные. И мне дивно было, как из этого лесу, кокорья и тесин, судно родится.

Вот как дело обначаловал Конон Иванович Тектон.

На гладком, плотном песке тростью вычертил план судну, вымеряя отношение частей. Ширину корабля клал равной трети длины. А половина ширины- высота трюма. На жерди нарезал рубежки и такой меркой рассчитал шпангоуты. Чертил на песке прямые углы и окружности все без циркуля, на глаз, и все без единой ошибки.;

По этому плану сколотили лекалы. Тогда приступили к постройке.

Выбрав дерево самое долгое, гладкое, крепкое, ровное, положили матицу, или колоду, то есть основание корабля - киль.

На киль легла спина корабля, поддон. Продолжение киля - упруги, или штевни; к носу - форштевень, к корме - ахтерштевень.

Как у тела человеческого на хребте утверждены ребра, так в колоду, в хребет, вростили ребра корабельные - шпангоуты. Они в ряд, как бараны, рогами вверх уставились.

Как на кости у нас наведены жилы и кожа, так остов корабельный обшивали изнутри и снаружи широкими сосновыми досками.

Чтобы обшивка льнула к шпангоутам, доски парили. Была сделана печь с водяным котлом. Пар валил в длинную, протянутую у земли деревянную трубу. В трубе и держали тес до гибкости.

Как кожу дратвой, прошивали корпус вёресовым корнем и железом и утверждали дубовыми гвоздями - нагелями.

Концы у нагелей расклинили и расконопатили, и железные наружные болты внутрь загнали и внутри расклепали.

Потом всё проконопатили и просмолили.



Не на час, не на неделю - на век строил мастер Конон Тектон! В то время распута прошла и ожили реки.

С борта на борт перекинул Конон Иванович перешвы - бимсы, на них постлал палубу. А в трюм, в утробу, на поддон намостили подтоварье - ставни из тонких досок, чтобы груз не подмокал.

- Шла работа - только топор посвечивал. С утра, со всхожего, и до закатимого стукоток стоит под Кононову песню. Далеко слышно по воде-то. А пошло время к лету - и три мачты кондового лесу поднялись над островом. Три мачты ставят, когда судно на дальнее, океанское плаванье; если на ближнее, в своем море, то две.

Передняя - фок-мачта, средняя - грот-мачта и задняя - бизань.

С носа от форштевня уставился бушприт.

И как скрипичный мастер струны настраивает, а они гудят и звенят, так Тектонова искусная рука протянула снасти к мачтам и реям, к штевням и бортам.

В оснастке весь стоячий такелаж завели по-богатому - из четырехпрядной чесаной пеньки, только такелаж бегучий - из обыкновенной, трехпрядной.

Да в ту же оснастку корабельную блоков одношкивных и двушкивных с железной оковкой не меньше полусотни штук. От скул к носу, где хлюсты - ноздри корабельные, - навернули цепи и якоря. Якорь в семнадцать пудов да якорь в пятнадцать пудов. Цепь в шестьдесят пять сажен да цепь в пятьдесят сажен. И белыми полотняными парусами нарядили грот-мачту и фок-мачту с реями и на бизань - косые паруса.

Много было дела у корабля, и редкий день у мастеров не работали добровольные помощники из артели. По бортам, по мачтам у рангоута все ковано железом, и дверцы, и ободверины покованы медью. И оконцами посветить "Трифону" не забыл Конон Иванович. И печку сложили. И помпы в трюме - воду откачивать. Потом судно до ватерлинии окрасили красно, а побочины - ярью зеленою и белилами. А у носа и по корме золотыми литерами - имя "Трифон".

Кратко сказать, все было крепко и прочно, дельно и хитро. Кораблик как сам собою из воды родился.

Кто посмотрит, глаз отвести не может.

А медь сияет на солнце!..

Осенью, когда начал лист на лесу подмирать, и судно было готово. Последний день августа завелась у нас стряпня, и первого сентября утром, когда обрадовалась ночь заре, а заря - солнцу, поплыли артельные к острову, где "Трифон" строился. И увидели: стоит корабль к востоку, высоко на городках, у вод глубоких, у песков рудо-желтых, украшен как жених, а река - как невеста.

...Мастер Конон сошел по сходням, стал на степени и поклонился большим обычаем. У него топор за поясом, как месяц, светит, мы на ответ кланялись равным образом.

Артельного старосту, отца моего, мастер взял за правую руку и повел вокруг судна и, обойдя, поднялся на палубу. Следом шли все.

В то время вода заприбыла, стала на мерную степень, да пал ветерок береговой.

Тогда Конон с Олафом сходят на землю и берут в топоры два бревна, держащие судно на городках, над водами.

В то время у старосты пуще всех сердце замерло... И внизу треснуло, и дрогнуло да прянуло с городков в воду. И я носом о палубу стегнулся, да и все худо устояли.

А отец смеется:

- Что ты, воронье перо, вострепещился?

Мастер, поднявшись на палубу и став на степень, говорил:

- В чем не уноровил и не по вашему обычаю сделал, на том простите. Все к нему стали подходить и поздравляться в охапочку. А "Трифон" покачивался на волнах - видно, и ему любо было.

Тогда отдали тросы и отворили паруса. В паруса дохнул ветер. И пошел корабль, как сокол ширяся на ветрах.

Все песню запели:


Встаньте, государи,
Деды да бабы:
Постерегите, поберегите
Любимое судно,
Днем под солнцем,
Под частыма дождями,
Под буйныма ветрами.
Вода-девица,
Река-кормилица!
Моешь пни, и колодья,
И холодны каменья.
Вот тебе подарок:
Белопарусный кораблик!


И обошли кораблем далече по солнцу. А паруса обронив, бросили якоря у того же острова на живой воде.

На палубе накрыт был стол со всякой едой, рыбной и мясной, с пирогами и медами. За столом радовались до вечера. Таково напировались, ажио в карбас вечером погрузились не без кручины. Егор Осипович с Иван Петровичем, старые капитаны, в воду пали, мало не потонули. Куда и хмель девался. Домой плыли - только мама да Конон, да еще трое-четверо гребли. Остальные вовсе в дело не годились. А к берегу причалили, и на гору взойти наши гости не могут, заходили по взъезду на коровушках. Вот сколь светлы были!

Конец сентября отец отвел "Трифона" в деревню Уйму, города выше десять верст, на зимовку.

А придет весна-красна, и побежит наше суденышко на Новую Землю по моржа и тюленя, пойдет на Терский берег за семгой, в Корелу за сельдями. Повезет в Норвегу пеньку и доски, сало и кожу. Воротится в Архангельск с трескою и палтусом.

Годы судов называются у нас водами. Шкуна, прожившая три года, плавающая четвертую навигацию, называется "шкуна трех, вод" или "шкуна на четвертой воде".




Сказочник

В избранное