М.Шемякину - другу и брату - посвящен сей полуэкспромт
1. Мне снятся крысы, хоботы и черти. Я Гоню их прочь, стеная и браня, Но вместо них я вижу виночерпия, Он шепчет: "Выход есть, к исходу дня - Вина! И прекратится толкотня, Виденья схлынут, сердце и предсердие Отпустит, и расплавится броня!" Я - снова - Я, и Вы теперь мне верьте, я Немногого прошу взамен бессмертья, - Широкий тракт, холст, друга да коня Прошу покорно, голову склоня. Побойтесь Бога, если не меня, - Не плачьте вслед, во имя Милосердия!
2. Что Фауста ли, Дориана Грея ли, Но чтобы душу - дьяволу - ни, ни! Зачем цыганки мне гадать затеяли? День смерти уточнили мне они... Ты эту дату, Боже сохрани, - Не отмечай в своем календаре, или В последний миг возьми да измени, Что б я не ждал, что б вороны не реяли И чтобы агнцы жалобно не блеяли. Чтоб люди не хихикали в тени От них от всех, о Боже, охрани Скорее, ибо душу мне они Сомненьями и страхами засеяли.
Кортасар Х. Избранное. (Розыгрыши. Роман; Повести и рассказы: Менады; Жизнь хронопов и фамов; Преследователь; Другое небо и др.) Предисл. Л.Осповата. - М.
Маркес Г.Г. Осень патриарха. Роман. Пер. с исп. В.Тараса и К.Шермана. - М.
В "Новом мире" (#6) опубликовано Начало прозы 36 годаБ.Пастернака. Предисл. Е.Б.Пастернака.
Старик. Роман. - М. Другая жизнь. Повести, рассказы. - М.
"Передо мной две книги Юрия Трифонова; все было ранее читано, но теперь перечитывается с возросшим интересом и беспокойством. Отдельно взятые вещи сливаются в одну "человеческую комедию": судьбы как бы переплелись, ситуации дополнили друг друга, характеры наложились один на другой - и ты стремишься понять, кто же в целом эти люди. Ошибки их во многом общие, мытарства тоже, семейные неурядицы переходят из семьи в семью. И всех героев гложет примерно одно и то же: в любой неурядице остаться по возможности человеком". (И.Велембовская, Симпатии и антипатии Юрия Трифонова. "Новый мир", #9).
"Ю.Бондарев с горечью пишет о том, как в так называемом секс-шопе молчаливые люди разных возрастов, не поднимая глаз, неторопливо просматривают книги, посвященные вариантам и вариациям любви. Как непохоже, как далеко это от той культурной и нравственной атмосферы, от того художественно климата, которым столько веков пленял нас Париж┘
Я познакомился с ним (Ю.Бондаревым. - Е.О.), когда ему еще не было сорока, только что вышли его "Батальоны просят огня" и "Последние залпы". Критики считали его военным писателем. Потом он написал "Тишину". И вновь стало неясно, к какой рубрике причислить: никуда не укладывается. С "Горячим снегом" в этом смысле было проще. А потом он написал "Берег".
Всегда неожиданный и самобытный художник, он не вмещается в готовые критические рубрики. Раздвигает их. Так произошло и здесь, в книге столь необычной по жанру, столь цельной и разнообразной, поражающей удивительной искренностью и той неожиданной мудростью прозрений, что дается настоящим художникам┘" (В.Амлинский, Грани единого опыта. "Новый мир", #4).
"Не только для читателя, пожалуй, и для критики эта книга окажется неожиданностью. В ней открылся нам готовый художник, вполне владеющий и словом и тем жизненным материалом, который наполняет все три части романа "Свечи на ветру". Он сложился в добрых традициях нашей литературы. Написанный поэтом и многолетним переводчиком литовской поэзии на русский язык, поэтический по самому виденью мира, роман привлекает глубоко достоверным, реалистическим изображением жизни, изначальный взгляд автора на человека добр и справедлив, а судьбы людей, их земное существование складывается в обширную панораму действительности исторической, неотделимой от великих и трагических событий века". (А.Борщаговский, Пробуждение личности. "Новый мир", #9).
"Если воспринимать эту книгу как избранное, то скорее всего в рассказах (а не в повести и романах) чувствуешь, что писатель "недоисповедовался", что он чего-то избегает, а может быть, страшится. Может быть, ему мешает излишняя строгость вкуса, оберегающая от открытости чувства. Хочется больше раскованности и даже растрепанности, взвихренности, большего вываливания на страницы всего, что накипело. В ком не накипело? Я не за искусственное взвинчивание темперамента, не за росплеск африканских страстей, но если учитель говорит на уроках только сдержанным голосом, то когда-нибудь, пусть в одиночестве, он может и взвыть или замычать, пряча от пугающего зеркала свое лицо набрякшими смертельной усталостью руками". (Е.Евтушенко, Причастность. "Новый мир", #7).
Пусть каждый исполнит свой долг. Документальная повесть о Северной войне. - М.
"Проза Я.Гордина экономна. Предпочитая короткую, динамичную фразу, он максимально насыщает ее информацией. Причем информация эта совсем не обязательно фактографическая, он находит место и для описаний природы, и для чисто художественных деталей, передающих динамизм сражений, томительность ожиданий, спасительность личного героизма. Нелегко определить, к какому известному нам жанру относится произведение: перед нами книга, в которой сочетаются черты исторической хроники-исследования, психологических портретов и приключенческой военной беллетристики. При этом важно сказать, что в повести нет ни одного вымышленного персонажа┘
Равнодействующая истории складывается из самых сложных и разнонаправленных сил, начиная от поведения русского солдата, участника астраханского восстания, крестьянина глухой деревни и кончая психологией саксонского короля и коменданта шведской крепости. Хотим мы этого или не хотим, мы все являемся участниками истории". (Ф.Чирсков. "Новый мир", #9).
Герасимов И.
Эффект положения. Роман // "Знамя", 1979, #11-12.
"Роман убеждает: надо, надо искать гармонию между делом и душой и не успокаивать себя мыслью, что одно замена другому. Это тем более существенно, что цель-то наша - воспитание гармоничной личности. И нет цели выше этой". (Ю.Смелков, Трудный путь к гармонии. "Новый мир", #8).
Шугаев В.
Арифметика любви. Повести и рассказы. - М.
В рецензируемой книге, на мой взгляд, общественный климат, в котором живут ее персонажи, несколько приглушен. Фон событий, изображенных писателем, колоритен, ярок - природа, охотничий промысел, контора, завод, пасека, больница - все зримо и конкретно. Но ощущение времени ослаблено, действие некоторых рассказов могло происходить и в тридцатые, и в шестидесятые, и в любые другие мирные годы. А разве изображение сферы личных чувств исключает их социальную опредеоенность?" (О.Солоухина, Служение любви. "Наш современник", #2).
"Не странно ли, что Вадим Шефнер, не слишком склонный к литературным и вообще "культурным" ассоциациям (даже обожаемый Ленинград не манит его этой своей стороной), проявил такое внимание к библейской притче об изгнании человека из рая?.. Потому скорее всего, что вдумчиво-пристальный, аналитический взгляд на вещи не был присущ Шефнеру изначально, он был добыт им ценою немалых потерь. В частности, потерей простодушного, легкого, грациозного лиризма, каковым исполнены его ранние стихи┘
Безмятежность ушла, мир предстал сложным, парадоксальным. Не просто в нем человеку┘
С пафосом определяя цели поэзии вообще, Шефнер с лукавой скромностью говорит о собственной задаче. "Мне б создать велосипед", - заявляет он в одном из стихотворений. Он не заблуждается насчет новизны своей романтической концепции счастья. Он хочет лишь сделать ее пригодной для "повседневного пользования", целебной для всех, а для слабых в особенности. Вера в человека воодушевляет его". (И.Винокурова, Поэзии пристальный опыт. "Новый мир", #3).