Открытая группа
2057 участников
Администратор London
Модератор Розалинда
Модератор Лорча
Модератор Elizabeth***@***

Активные участники:


←  Предыдущая тема Все темы Следующая тема →
модератор пишет:

Русская живопись Глазунов Илья Сергеевич...-

 

 

                                               Илья Сергеевич Глазунов

 

                        Русская живопись Глазунов Илья Сергеевич
(род. 1930г.)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Отец - Глазунов Сергей Федорович, историк. Мать - Глазунова Ольга Константиновна.

Супруга - Виноградова-Бенуа Нина Александровна (...-1986). Сын - Глазунов Иван Ильич, художник. Дочь - Вера Ильинична.

Илья Глазунов - художник, вокруг имени которого вот уже несколько десятилетий не стихают споры. Восторгам публики сопутствует острая критика, несмотря ни на что, интерес к творчеству этого незаурядного человека не ослабевает.

Величайшим потрясением отозвалась в душе художника ленинградская блокада, осталась в памяти неотступным кошмаром, когда он, потеряв почти всех родных, умерших у него на глазах, чудом остался жив. 12-летнего мальчика вывезли из осажденного города через Ладогу, по Дороге жизни, под фашистскими бомбами...

Память о войне всегда живет в душе художника.

Уже будучи взрослым человеком, студентом Ленинградского художественного института имени И.Е. Репина, он выразил свои впечатления военных лет в картине "Дороги войны", полной истинного драматизма и правды жизни.

Глазунов предложил ее в качестве дипломной работы.

Академическое начальство единодушно отвергло картину, назвав ее антисоветской, искажающей правду и смысл Великой Отечественной войны советского народа: -

"Война характерна победой, а вы смакуете отступление советских войск - такого еще не было в советском искусстве".


Картину несколько лет не выставляли. На знаменитой пятидневной выставке, которая проходила в Манеже в 1964 году, он все-таки осмелился ее показать.

Однако выставка была закрыта, а картина передана в Дом офицеров, где была уничтожена.

В середине 1980-х годов художник написал повторение уничтоженной картины. Она находится теперь в художественном музее Алма-Аты.

...Выехав из Ленинграда, маленький Илья оказался в старинной деревеньке Гребло, затерянной в дремучих новгородских лесах. Вместе с деревенскими сверстниками копал картошку на поле, работал на гумне, пас колхозное стадо. Эти годы оставили глубокий след в сознании будущего художника, им он во многом обязан пониманием русского характера, ощущением поэтики русского пейзажа.

Война еще не кончилась, когда Илья Глазунов вернулся в родной Ленинград.

Он поступил в среднюю художественную школу, ставшую впоследствии Институтом имени И.Е. Репина Академии художеств СССР, где занимался в мастерской Народного художника СССР профессора Б.В. Иогансона.

Под высокими сводами академического коридора - бывшей Императорской Академии художеств - 25-летний студент Илья Глазунов встретил женщину своей судьбы, которая стала его супругой, - Нину Александровну Виноградову-Бенуа.

Происходила она из известной всем любителям искусства семьи Бенуа.

Первая выставка 26-летнего ленинградского студента Ильи Глазунова состоялась в начале февраля 1957 года в Центральном Доме работников искусств в Москве.

Невиданный громоподобный успех, отозвавшийся волной публикаций в мировой прессе, возвещавшей о мощном ударе по социалистическому реализму, нанесенном молодым художником, поставил это событие в разряд исторических явлений.

Основанием для проведения выставки послужило получение Глазуновым Гран-при на Всемирной выставке молодежи и студентов в Праге за созданный им образ заключенного в тюрьму писателя Юлиуса Фучика.

Молодой художник решил эту тему смело и неожиданно. Он показал колодец тюремного двора, куда заключенных вывели на прогулку, и они уныло бредут по кругу, глядя в землю.

И только один, чем-то напоминающий своими чертами самого молодого художника, осмелился поднять высоко голову и смотреть на красоту тающих в небе облаков и кружащихся в вечернем закате птиц.

Эта картина, столь необычная и драматическая, потрясла не только международное жюри в Праге, но и советскую публику.

Обращение художника к образу автора "Репортажа с петлей на шее" было поддержано официальной идеологией в традиционном интернационалистском звучании, и это, вероятно, давало основание предполагать развитие творчества молодого художника в перспективе.

Но то, что увидели потрясенные зрители на его выставке, входило в полное противоречие с советскими идеологическими установками.

Художник представил 80 графических и живописных работ.

В их создании выразилось творческое кредо художника-реалиста, понимающего реализм по Достоевскому - "в высшем смысле этого слова". "Нет ничего фантастичнее реальности" или, как говорил один из любимых художников Глазунова - М.А. Врубель,-

"только реализм родит глубину и всесторонность".

Поток зрителей, желавших попасть на выставку, нарастал с каждым часом, а в день ее обсуждения властями была вызвана для укрощения страстей милиция, что впоследствии стало атрибутом и других выставок Глазунова.

Официальная критика на первых порах пребывала в шоковом состоянии, затем по поводу творчества молодого художника разгорелась жестокая полемика, разделившая публику на два непримиримых лагеря.

Большинство исследователей да и сам художник выделяют четыре основных цикла в его творчестве.
Жизнь современника, поэзия будней большого города - тема его лирического "Городского цикла", в который входят такие картины, как "Ленинградская весна", "Город", "Последний автобус", "Ушла" и другие.

Для города Глазунова характерно особое психологическое настроение, передающее состояние духа художника.

Порой Глазунов выражает настроение своего лирического героя, показывая город, увиденный его глазами.

 

 

Глазунов Илья Сергеевич
(род. 1930г.). Продолжение

 

 Более 20 лет посвятил художник циклу "История России" и продолжает его.

"Олег с Игорем", "Князь Игорь", "Два князя", "Русский Икар", "Проводы войска", "Канун" (Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы), "Андрей Рублев", "Русская красавица", "Мистерия XX века", "Вечная Россия" и многие другие полотна воспевают трудную и героическую судьбу Древней Руси.

Важный этап творчества художника - иллюстрация литературных произведений.

Если цикл "Город" сравнивают с лирическими стихами, то о цикле иллюстраций пишут, что в нем Россия предстает во всей своей социальной многогранности, многоплановости. Иллюстрации к произведениям Мельникова-Печерского, Никитина, Некрасова, Лескова, Островского, Лермонтова, Блока, Куприна...

Из прочтения всего писателя, из его книг Глазунов стремится воссоздать зримый образ Родины - такой, каким он выкристаллизовался в душе писателя.

И то, что удается в итоге Глазунову, далеко не всегда "иллюстрация" в прямом смысле этого слова: это и живописное дополнение к тексту писателя, и самостоятельное произведение.

Четвертый цикл работ Глазунова составляют портреты современников. "Пишу молча, - рассказывает Илья Сергеевич. - Мне необходимо почувствовать внутреннюю музыку души того человека, портрет которого я пишу.

Особо интересен портрет жены Глазунова - "Нина". Художница из знаменитой династии художников Бенуа, Нина стала спутницей, другом, помощником Глазунова. Их дети, Ваня и Вера, тоже сделались прототипами персонажей многих картин Глазунова.
Ильей Сергеевичем написаны портреты рабочих и колхозников, писателей и государственных деятелей, людей науки и искусства:-

Сальвадор Альенде, Урхо Кекконен, Федерико Феллини, Давид Альфаро Сикейрос, Джина Лоллобриджида, Марио дель Монако, Доменико Модуньо, Иннокентий Смоктуновский, космонавт Виталий Севастьянов, Сергей Смирнов... Многое написано с места событий. Будь то Чили, Вьетнам, Франция, Италия или Россия (строительство Байкало-Амурской магистрали, города и села России).

Творческая биография мастера неразрывно связана с театром.

Еще в студенческие годы он был страстно увлечен музыкой, искусством выдающихся певцов и музыкантов, даже хотел было стать театральным художником.

Этот импульс дал плоды в зрелую пору, когда вместе с супругой, тонким знатоком русского костюма, он создал потрясающее оформление к постановкам опер "Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии" Н. Римского-Корсакова в Большом театре, "Князь Игорь" А. Бородина и "Пиковая дама" П. Чайковского в Берлинской опере, к балету "Маскарад" А. Хачатуряна в Одесском оперном театре...

Здесь им были продолжены традиции великих русских художников - таких, как В. Васнецов, А. Бенуа, К. Коровин, А. Головин и других, заложивших на рубеже ХIХ-ХХ веков основные принципы современного театрально-декорационного искусства.

Постановки с декорациями, созданными по эскизам И.С. Глазунова, воскрешающими дух знаменитых "Русских сезонов" в Париже, имели огромный успех.

Театральные критики с восторгом отзывались о "поющей живописи" Глазунова, шедшего, как всегда, и против нынешних модернистских течений, захлестнувших театральную сцену, и против казенного натурализма.

Особой вехой в Глазунов Глазунова была битва за спасение исторической Москвы - вернее, того, что от нее осталось к началу 1970-х годов.

Известно, что особенно сильный ущерб был нанесен городу в 1930-е годы при реализации Генерального плана его реконструкции, взлелеянного Лазарем Кагановичем.

Святыню России, воспетую во множестве произведений, приводившую в трепет иностранцев своей красотой, Каганович объявил "невообразимым хаосом, созданным будто пьяным мастеровым", подлежащим уничтожению ради постройки "нового коммунистического города".

Последующие перепланировки и перестройки довели Москву до того состояния, что она была вычеркнута из международного реестра исторических городов.

Илья Сергеевич продолжает принимать деятельное участие в возрождении былого великолепия Старой Москвы.

Среди его работ последних лет - непосредственное участие в реставрации и реконструкции зданий Московского Кремля, в том числе Большого Кремлевского Дворца.

В начале 1960-х годов И.С. Глазунов создал патриотический клуб "Родина", к деятельности которого были привлечены многие авторитетные люди страны.

Клуб стал одним из первых питомников национального самосознания.

Увы, через некоторое время он был ликвидирован. Организация Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, давшего легальную и стабильную возможность вести борьбу за национальные святыни, - тоже во многом заслуга Глазунова.

Илья Глазунов возглавляет мастерскую портрета в Институте имени Сурикова.

По инициативе И.С. Глазунова в столице России в 1987 году создано уникальное учреждение - Российская академия живописи, ваяния и зодчества, в которой ведется обучение по специальностям: "живопись", "скульптура", "реставрация и технология живописи", "архитектура", "история и теория изобразительного искусства".

"Считаю, что миссия педагога-художника - воспитать личность, которая понимает свое время и владеет всем арсеналом высокого реализма школ прошлого, скажем, Ренессанса, лучших русских мастеров".

Илья Глазунов и поныне остается одним из самых востребованных русских художников.

Его выставки с триумфом проходят по столицам и крупнейшим городам планеты - от Мадрида до Токио, доносят душу и жизнь России до мировой цивилизации.

И.С. Глазунов - Народный художник СССР (1980), лауреат Государственной премии РФ (1997) за реставрацию Московского Кремля, Заслуженный деятель искусств РСФСР (1973), действительный член Российской академии художеств (2000), профессор, бессрочный ректор Российской академии живописи, ваяния и зодчества, действительный член Академии менеджмента в образовании и культуре (1997).

 

«Русская земля»
1984г

 

 

«Портрет жены художника» 1968г

 

«Нина. Портрет жены художника» 1955г

 

«Проводы войска»
1979г

 

«Возвращение блудного сына»
1977г

 

«Внуки Гостомысла:-

Рюрик, Трувор и Синеус»

 

 

«Нашли князя»
1980г

«Засадный полк»
1979г

 

 

 

«Битва. Временный перевес татар»
1979г

 

«Князь Олег и Игорь»
1972г

«Два князя»
1964г

 

Княгиня Евдокия в Храме

«Княгиня Евдокия в Храме»
1979г

 

«Ночь после битвы»
1979г

«Иван Грозный»
1974г

 

 

 

 

 

 

«Борис Годунов»
1967г

                                                         *****

СТО ВЕКОВ -

«Сто веков»

 

 

 

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Остров Рюген. Жрец»

«Старик с топором»
1950г

 

«Русский мужик»
1967г

 

«Тутаев пруд»
1986г

 

«Тутаев над рекой»
1984г

«Русская земля»
1984г

 

 

«Юность Андрея Рублева»

«Юность Андрея Рублева»
1985г

Истинное новаторство творческой воли художника который показывает нам в одной картине всю историю России.

 

 

Main
"Вечная Россия" 1988.

Открывая дверь зала, вы погружаетесь в атмосферу ярких красок и детально-продуманных образов.

Прямо напротив вас одно из центральных полотен данной выставки, монументальное и сильное, приковывающее взгляд —  

Раскулачивание.

Во первых, конечно, завораживает масштаб работы, размер полотна, я думаю, метра 4 на 8.

Затем ошеломляет уникальная детальность — каждое крестьянское лицо прорисовано с большим вниманием и заботой, каждое несет характер, в каждом взгляде — вся жизнь.

Картина несет очень сильный эмоциональный заряд, и чем глубже в нее всматриваешься, тем сильнее замирает все внутри.

 

Слева располагается еще одно крупное полотно, около 6 метров в ширину и 3 в высоту. Однако оно кричит о событиях куда более современных и стиль его напомнил мне постеры.

Называется картина «Рынок нашей Демократии» 

и отражает весь гнев и всю душевную боль автора, вызванную современной коррупцией и складом жизни.

От этой работы веет сильнейшим духом патриотизма и отважной готовности бороться за свою страну и ее счастье.

 

 Сто человек, которые потрясли китайцев

100a

 

 

На противоположной стене висит ряд из трех полотен поменьше.

В следующем зале по левой стороне висят картины, выполненные словно эскизные зарисовки карандашом, соусом, пастелью… Большинство иллюстрирует знаменитые произведения Достоевского, что не может не радовать, ведь это один из моих любимых писателей.

Приятно подмечать, что некоторых героев я именно так себе и представляла. Другие же изображают улицы и дворы Питера и тому подобное.

 

 

 

Скорее отражение, чем фотография самой картины. А все почему? Потому что единственным, но значимым минусом оформления выставки было то, что освещение не позволяло хорошо рассмотреть картины под стеклом, так как в нем все отражалось словно в зеркале.

Иллюстрация к произведению «Бесы» Достоевского.

На картине изображен Андрей Рублев, а у дяденьки рядом потрясный свитер.

Затем, минуя центр зала, продвигаюсь вдоль другой стены, картины, вывешенные здесь, нарисованы на маслом холсте и очень разнообразны по своему содержанию.

 

Очень свежий и спокойный пейзаж с березами.

 

Было много грустных, темных и печальных картин, но они не для меня, мне слишком тяжело на них смотреть. Понравилось, что периодически тоскливые полотна разбавлялись вот такими вот чистыми и светлыми картинами.

Что меня зацепило во всех работах, так это идея. Они все что-то несут: информацию, эмоцию, мысль. Среди них нету «пустых» картин. Чем глубже вглядываешься в них, тем сильнее то или иное чувство внутри.

Ох, этот натюрморт, он меня просто загипнотизировал. Я с удовольствием повесила бы его в своем доме. В живую он куда красивее.

Затем я спустилась в центральную часть выставочного зала, где мое внимание моментально приковало к работе «Иван Грозный».

Невообразимое впечатление производит взгляд царя, а также композиционный акцент, словно отодвигающий огромную толпу на задний план.

Облачение правителя выполнено с использованием камней и жемчуга, а небо покрыто золотым напылением, что придает роскоши.

Невообразимое впечатление производит взгляд царя, а также композиционный акцент, словно отодвигающий огромную толпу на задний план. Облачение правителя выполнено с использованием камней и жемчуга, а небо покрыто золотым напылением, что придает роскоши.

Два полотна, на которых изображен Достоевский. Прекрасные своей простотой и широтой зрительского охвата.

Девушка на красном диване. Все решает лицо мужика в окне.

Зацепило сочетание разных техник и, конечно, инкрустация.

 

Очередная глубокомысленная картина, потрясающая великолепным исполнением и смелым миксом стилей письма.

От этого полотна я была в неописуемом восторге и долго им любовалась. Безумно красиво и поэтично абсолютно все.

От выставки я осталась в восторге. Я бы назвала это эстетическим оргазмом ахах. С удовольствием посетила бы музей Ильи Глазунова в Москве.                               

 

Образ Христа-спасителя постоянно присутствует в творчестве Ильи Сергеевича. Когда-то это считалось крамолой, сегодня стало модным трендом

Илья Глазунов

Илья Сергеевич Глазунов вспоминает жизнь, рассказывает о своём тернистом пути к славе и его причудливых изгибах, о своих покровителях, недоброжелателях и о других интересных вещах...

 


В качестве предисловия к разговору Илья Сергеевич презентовал мне свой четырехтомник «Россия распятая» с подробными и обстоятельными рассуждениями об истории государства и судьбе собственного рода на фоне державы: «Почитайте. Надеюсь, мои книги помогут вам найти ответы на многие вопросы. А те, что останутся, попробую прокомментировать я…»



Образ Христа-спасителя постоянно присутствует в творчестве Ильи Сергеевича. Когда-то это считалось крамолой, сегодня стало модным трендом

— Почему вы не стали монахом, Илья Сергеевич?

— Как странно, что ваш первый вопрос именно об этом!

Дней десять назад я разбирал архив и случайно наткнулся на рисунок, сделанный более шестидесяти лет назад в Киево-Печерской лавре.

Мне было девятнадцать, я оканчивал среднюю художественную школу при Институте живописи, скульптуры и архитектуры имени Репина в Ленинграде, собирался учиться дальше, но вдруг сел в поезд и поехал в Киев.

С вокзала отправился в Софийский собор, оттуда в Лавру. Побродил по пещерам с мощами, помолился в храме и, набравшись храбрости, спросил у местного служителя, что нужно для пострига в монахи.

Отец Тихон, так звали старца, внимательно посмотрел на меня и принялся задавать вопросы о том, откуда я, чем занимаюсь, представляю ли, какова монашеская жизнь. А после, помолчав, сказал:-

«Мы, рабы Божии, отгородились от мира высокими стенами Лавры и на склоне лет спасаемся здесь, но ты молод, полон сил. Да и имя носишь обязывающее: -

Илья — Богом избранный. Не зарывай талант в землю. Иди, учись, борись со злом, утверждай правду.

Благословляю тебя, сын мой, и буду молиться».

В нашей семье не говорили на религиозные темы. По крайней мере при мне.

Хотя иногда бабушка и мама переходили на французский язык, если хотели, чтобы я не понял, о чем именно речь.

Времена ведь стояли страшные, за лишнее слово можно было угодить в ГУЛАГ, а то и с жизнью проститься.

Я знал, что двоюродная мамина сестра тетя Вера — монахиня, но дома это не обсуждалось и не комментировалось. Бабушка часто ходила в Матвеевскую церковь, пока ее не взорвали в 30-е годы. Лишь когда началась война и мы под немецкими бомбежками возвращались в Ленинград с дачи в Вырице, мама неожиданно сказала: -

«Илюша, помни, ты крещеный, православный».

В блокаду я потерял почти всю семью.

13 января 1942 года в нашей квартире умерли двое. Сначала дядя Кока, Константин Флуг, один из лучших китаистов Ленинграда, помощник академика Василия Алексеева.

А после папа. Он умирал мучительно тяжело. Укутанный в пальто отец лежал на кровати и громко, протяжно кричал на одной ноте: «А-а-а-а!» Слышать это было невыносимо, от ужаса волосы вставали дыбом, но хоть как-то облегчить страдания мы не могли.

Врач потом сказал, что у папы случился приступ голодного психоза. Затем тихо угасла бабушка, следом — тетя Вера Григорьева. Ее дом разбомбило, и она переехала к нам.

В каждой из четырех комнат лежали окоченевшие тела покойников.

Иногда мне мерещилось, что бабушка строго смотрит в мою сторону из-под полуприкрытых век, и мама, пытаясь хоть как-то меня успокоить, повторяла: -

«Не бойся, Илюша. Мы все умрем».

Однажды я приоткрыл дверь в соседнюю комнату и в ужасе отпрянул, увидев двух гигантских крыс, соскочивших с тетиного лица… Меня от голодной смерти спас дядя Миша, папин брат.

Он служил главным патологоанатомом Северо-Западного фронта и организовал мою эвакуацию из Ленинграда. А мама осталась там, в нашей квартире на Петроградской стороне. На Большой земле я получил от нее три письма.

В апреле 42-го связь прервалась. Навсегда…



В блокаду Глазунов потерял семью

— Вы заходили когда-нибудь в дом, в котором жили до войны?

— Из эвакуации я вернулся в 44-м и сразу же отправился туда.

Шагнул во двор и вдруг услышал женский крик:

«Илюша!» Звала узнавшая меня соседка. Она выглядывала из окна нашей квартиры номер 33, куда, видимо, переехала. Я посмотрел в ту сторону и… бросился наутек. Бежал, не разбирая дороги. Стало жутко от нахлынувших воспоминаний: слишком многое пришлось вынести в блокаду.

В эвакуации первое время я письменно отвечал на уроках. Когда вызывали к доске, словно в ступор впадал, немел, заикался. Пережитый кошмар мешал говорить... Потом еще много раз я приближался к родному дому, но не переступал его порог. Не мог.

Сделал это лишь пару недель назад. В нашей квартире теперь фотостудия. Старые перегородки сломаны, комнаты объединены в единое помещение.

Когда я зашел туда, снималась молодая пара — жених и невеста. Красивые, молодые, счастливые, они целовались ровно на том месте, где когда-то стояла кровать, в которой умер мой отец Сергей Федорович…

Если же вернуться к вопросу о вере…

Перед тем как я уехал в эвакуацию, мама достала из шкафа семейную реликвию, медную иконку Божией Матери, и повесила мне на шею. По преданию, древний образок прежде принадлежал Евдокии Лопухиной, опальной жене Петра Первого, а в русско-турецкую войну он спас от смерти моего деда, отразив неприятельскую пулю.

И я долго не расставался с оберегом, летал с ним в воюющий Вьетнам, брал его в Чили в 1973-м, в другие горячие точки, не снимал даже в аэропорту — металлоискатель не реагировал.

А лет десять назад затеял ремонт в городской квартире и спрятал образок в укромном местечке. Положил в специальную шкатулку. Потом хватился — нету. Видимо, наемные рабочие, гастарбайтеры, нашли тайник и унесли все, что в нем лежало.

Я сильно горевал. Икона охраняла меня. Еще в схроне лежала старая эмалированная брошь. Мамина. Это была память о ней…

— А почему в марте 53-го вы поехали в Москву хоронить Сталина, Илья Сергеевич?

Сомневаюсь, будто в вашей семье питали теплые чувства к отцу народов.

— Да, дома у нас среда была антисоветская. Отец люто ненавидел большевиков и все, с ними связанное.

Но Сталин буквально пронизывал собой жизнь вокруг, это сказалось и на мне. Помню огромный плакат, скрывавший фасад дома на Петроградской: -

товарищ Сталин и пионерка Мамлакат, которая собрала какое-то совершенно дикое количество хлопка за смену.

Позже я услышал, что родню таджикской девчушки репрессировали, но кто об этом мог знать в те годы…

В конце сороковых в нашей художественной школе проходил конкурс на лучший портрет вождя.

Я тоже в нем участвовал и даже заслужил похвалу учительницы Марии Перепелкиной.

Она почти наверняка страшно не любила Сталина. Мария Яковлевна не говорила об этом вслух, но я-то чувствовал…



Похороны Сталина в марте 53-го оставили след в памяти Ильи Сергеевича

К слову, и Ульянова-Ленина мне довелось рисовать. Правда, не в школе, а в институте, когда поехал на преддипломную практику в Красноярск.

Денег у бедного студента не было, в кармане лежали три жалких рубля. Что делать?

Я отправился в местное отделение художественного фонда, спросил, нет ли какой-нибудь халтурки.

В фонде сидели матерые копиисты, крупные специалисты по Калинину, Свердлову, Буденному, Ворошилову, Дзержинскому и прочим советским деятелям, умевшие с закрытыми глазами изобразить любого вождя для сельского клуба или кабинета секретаря парторганизации.

Задавая вопрос о работе, я не надеялся на положительный ответ и вдруг услышал: -

«Молодец, что зашел! Мы поможем тебе, парень.

Есть большая картина «Владимир Ильич и дети».

Возьмешься сделать копию три метра на два?»

Показывают репродукцию: на скамейке сидит дедушка Ленин, а вокруг него десятка три ребятишек. Я страшно обрадовался заказу, но на всякий случай спросил: -

«Сколько заплатите?»

Отвечают: «Не бойся, не обидим. Триста рублей».

Огромная сумма для голодного школяра! Словом, засел я за работу, две недели корпел, очень старался. Получил все, что обещали, и лишь потом узнал, почему мне с готовностью уступили заказ.

Оказывается, сумма гонорара зависела от количества политических фигур на полотне. За каждую платили по триста рублей. Остальные персонажи в расчет не принимались, словно их не существовало.

Изобразил, к примеру, товарища Сталина у постели умирающего писателя Горького и смело шагай в кассу за законными шестью сотнями.

Вот никто и не брался за картину с Лениным в окружении детворы. Возни много, денег же — чуть…

А на похороны Сталина я поехал, решив, что обязан увидеть происходящее как художник, стремящийся отобразить жизнь страны.

Добирался до Москвы из Питера без билета, лежал на газетке под нижней полкой общего вагона, прятался от контролеров. С Ленинградского вокзала отправился в сторону Колонного зала, но дальше Трубной площади пройти не сумел. Там стояла огромная толпа. Кто-то плакал, но основная масса людей молчала. Это выглядело очень гнетуще. Я ходил туда-сюда, смотрел по сторонам.

У большинства собравшихся были серые, невыразительные лица.

Вдруг мне в глаза бросилась девушка с седыми волосами. Она чем-то напоминала боярыню Морозову с картины Сурикова, резко выделялась на общем безликом фоне. Преодолев врожденную робость, подошел и сказал: -

«Я учусь на художника и очень хотел бы вас нарисовать. Извините, не согласитесь позировать?»

Девушка отпрянула в ужасе и, ничего не ответив, побежала прочь. Не знаю, что именно ее испугало. Может, она сидела в ГУЛАГе, а меня приняла за провокатора или переодетого чекиста. Как бы там ни было, но тревожное и испытующее лицо седовласой красавицы навсегда запомнилось мне. А тогда с Трубной я вернулся на вокзал и залез на верхнюю полку уходившего в сторону Ленинграда поезда.

На глухом полустанке в Новгородской области я высунулся в окно и увидел длинную очередь. Она стояла не к гробу вождя, а за хлебом.

И у меня родился замысел картины «Смерть Сталина»: -

люди в ожидании пайка…

— Вам случалось ненавидеть героев, тех, кого рисовали?

— Скажем, большинство персонажей, изображенных в «Мистерии XX века», глубоко несимпатичны мне и даже отвратительны.

— Нет, я спросил о портретах с натуры, Илья Сергеевич.

— Знаете, никогда не рассматривал работу под подобным углом зрения.

По идее, я должен был плохо относиться к советским чиновникам, которых периодически рисовал, но меня увлекал творческий процесс, желание добиться внешнего сходства.

— Вы ведь писали и Щелокова, и Громыко, и Косыгина, и Суслова, и многих других…

— Не следует думать, будто они были похожи как близнецы-братья, птенцы из инкубатора.

К примеру, Андрей Андреевич Громыко — замечательный человек. Мне он очень нравился. Настоящая историческая фигура, величина в международной дипломатии!

— Мистер Нет.

— Так вроде бы Молотова называли. И Громыко тоже?

А вот российский министр Козырев был Мистером. Да и в результате принес много бед Отечеству…

К Андрею Андреевичу я попал, можно сказать, случайно.

В Министерстве культуры РСФСР проходила выставка архитектурных проектов, на которую я предложил эскиз музея в Палехе.

Громыко заглянул на вернисаж и обратил внимание на мою работу.

Ему понравилось. А тогда собирались строить новое здание советского посольства в Мадриде. Андрей Андреевич остался недоволен сооружением, появившимся незадолго до того в Париже.

Мол, французы смеются: русские возвели дот в Булонском лесу!

Постройка и вправду вышла ужасная, серая, невыразительная.

В Испании Громыко хотел видеть нечто совершенно иное. Я был далек от зодчества, считал себя свободным от любых догм, поэтому без оглядки на авторитеты и традиции дал волю фантазии, проектируя здание и интерьеры для посольства в Мадриде.

Андрей Андреевич не ограничивал меня и быстро погасил поднятый членами Союза архитекторов гвалт, когда те хором заорали, что Глазунов не умеет строить.

Громыко сказал: -

«Мы заказчики и сделаем, как захотим. Пусть человек работает, не мешайте». Возразить никто не посмел…



Глазунов написал портреты почти всего семейства министра иностранных дел СССР Андрея Громыко от деда до внука

Так мы познакомились. При первой встрече Громыко внимательно посмотрел на меня и, усмехнувшись, проговорил: -

«Куда ни приеду, какой западный журнал ни открою, везде вижу ваши портреты королей да президентов.

Неужели в СССР нет руководителей, достойных кисти Глазунова? Между прочим, скоро мой юбилей…»

Признаться, в первую секунду я опешил, но потом быстро сориентировался, прервав повисшую паузу:-

«Сочту за честь, Андрей Андреевич».

Громыко сразу перешел к делу: -

«Сколько времени вам нужно на работу?»

Я прикинул в уме и ответил: -

«Думаю, сеансов восемь понадобится. Каждый по часу».

Министр отреагировал неожиданно:-

«Давайте сделаем так. Завтра за вами придет машина, в девять утра начнем и к пяти часам пополудни закончим портрет».

Тут уж я растерялся по-настоящему. Стал осторожно подбирать слова:-

«Понимаете, Андрей Андреевич… Даже в спорте делают перерывы между таймами, чтобы команды отдохнули, внесли коррективы в игру».

Громыко сохранил невозмутимость: -

«Думаете, устану? Напрасно так считаете».

Я привел последний аргумент:-

«Нужно время, чтобы краска высохла. У художников не бывает сеансов, которые длились бы с утра до ночи. Два-три часа — максимум. Внимание притупляется, острота взгляда пропадает. Требуются большая концентрация и напряжение. Это, извините, не табуретку сколотить».

Громыко помолчал мгновение и согласился: -

«Ну, ладно. Раз настаиваете…»

Уже позже домочадцы Андрея Андреевича объяснили мне поведение главы семейства: поначалу он воспринял мои слова как желание умышленно затянуть время для более продолжительного общения с ним.

Да, Карл Брюллов нарисовал знаменитый автопортрет за сорок минут, но обожаемому мною Валентину Серову случалось проводить сотню сеансов, колдуя над картиной. И гениальный Веласкес медленно писал… Словом, мы приступили к работе, и длилась она, наверное, месяца два, а то и дольше. Все происходило на служебной даче в Кунцеве. Я нарисовал не только Андрея Андреевича, но и его жену Лидию Дмитриевну, дочку Элечку, ее мужа Пирадова, внука Андрюшу.

Можно сказать, пошел в семью и чувствовал себя в доме Громыко вполне комфортно, какого-то снобизма или комчванства ни с чьей стороны не ощущал. Лидия Дмитриевна была замечательной женщиной. Простая, душевная, отзывчивая, заботливая. Она прекрасно ко мне относилась, правда, спутала отчество и называла как тогдашнего министра культуры Петра Ниловича Демичева. Я ее не поправлял, отзывался. Это выглядело так. Лидия Дмитриевна появлялась в дверях кабинета, где мы работали, и говорила: -

«Илья Нилович, хватит вам уже мово Андрушку мучить. Идите лучше обедать…»

К чаю обычно приносили торт в опломбированной коробке.

С такими, знаете, свинцовыми печатями, похожими на расплющенные пульки.

Зачем пломбы? Наверное, чтобы никто не подмешал в торт яду, не отравил члена Политбюро ЦК КПСС…

После обеда мы шли в специально оборудованный зал, где смотрели кино. И новые советские фильмы, и голливудские премьеры.

Андрей Андреевич всем интересовался. Иногда во время показа его вызывали по делам, а если он никуда не торопился, после сеанса у нас начинались беседы на разные темы. Это могло длиться часами. Как-то, помню, Громыко сказал, что его семья ведет историю от древнего славянского рода радимичей.

В наших разговорах нередко звучала фамилия Сталина. Известно, как Иосиф Виссарионович советовал Андрею Андреевичу, который в 34 года стал послом СССР в США, чаще ходить на проповеди американских священников, чтобы перенять их умение убеждать аудиторию, обращать зал в свою веру.

Но порой Громыко рассказывал истории, которые прежде мне слышать не доводилось.

Однажды в Кремле проходил большой прием по случаю какого-то государственного праздника. Среди приглашенных был и знаменитый тенор Козловский. Гости, слегка выпив, стали требовать, чтобы Иван Семенович спел на заказ: -

«Калитка»! «Хризантемы»! Ария Ленского!»

Вдруг с места во главе стола поднялся Сталин, и все моментально затихли, чтобы лучше слышать слова вождя, говорившего медленно и тихо: -

«Неудобно, товарищи!

Зачем кричать, словно в дешевом кабаке, где собираются пьяницы?

Мы живем в советском обществе, никто не вправе указывать великому и любимому народом певцу, какое произведение ему исполнять.

Товарищ Козловский — свободный человек, гражданин СССР и сам решит, что именно петь. Мне вот кажется, он хочет порадовать нас арией Германа из «Пиковой дамы». Я прав, Иван Семенович?»

Бедному Козловскому ничего не оставалось, как покорно кивнуть: -

«Да, Иосиф Виссарионович». Гениальная мизансцена, на мой взгляд!

И еще эпизод, услышанный от Громыко. Передаю близко к тексту, с интонациями Андрея Андреевича.

Как известно, товарищ Сталин очень любил искусство — литературу, живопись, театр, кинематограф.

На очередной встрече с творческой интеллигенцией в Кремле он поинтересовался мнением писателя Толстого о положении дел в советском изобразительном искусстве.

Алексей Николаевич ответил:-

«Буду с вами, Иосиф Виссарионович, как всегда, откровенен. Лучшие отечественные художники ушли в эмиграцию — Репин, Малявин, Сомов, Бенуа и многие другие.

В России остался второй сорт, которому надо серьезно прибавить, чтобы дотянуться до истинных мастеров».

Важная деталь: -

на таких посиделках курить мог один человек — Сталин.

И вот он, попыхивая трубкой, обратился к главе Союза художников Герасимову, который в обычной жизни тоже предпочитал трубку, но в обществе вождя не смел ее раскурить:-

«Александр Михайлович, а что вы думаете о прозвучавших в ваш адрес словах?» Герасимов отреагировал мгновенно: -

«Уважаемый Алексей Николаевич, как всегда, абсолютно прав.

Да, большие художники уехали. Мы — второй сорт. Однако подобная картина наблюдается и в советской литературе. У нас даже Толстой есть. Но ведь не Лев!»

Сталин улыбнулся:-

«Почему вы незажженную трубку в руках крутите, Александр Михайлович? Курите на здоровье. Пожалуйста!»

Вот такие истории рассказывал министр иностранных дел СССР Громыко, пока мы гуляли вокруг его дачи в перерывах между сеансами…

Когда работа над картиной завершилась, я с благодарностью подарил ее Андрею Андреевичу. Впрочем, как и портреты остальных членов его семьи.

— Ни копейки не взяли?

— Объясню. Покровителей среди большого начальства у меня отродясь не было, но высокие поклонники водились.

Скажем, Петр Решетов, одно время возглавлявший КМО, комитет молодежных организаций при ЦК ВЛКСМ.

Когда перед очередным днем рождения Петя спрашивал о подарке, я отвечал, что обойдусь без хрустальных ваз, гжели и альбомов с репродукциями Налбандяна. Просил об одном: -

о звонке с партийного телефона. Решетов, умный, тонкий, глубокий, всякий раз делал вид, будто не понимает, о чем речь:-

«Что это значит, старик?»

Я терпеливо растолковывал: -

«Тебе же не составит труда набрать номер Союза художников и вежливо поинтересоваться, почему твоему другу не дают заказов, не разрешают проводить персональные выставки?»

Петя отвечал: -

«Так-то оно так, но…»

 

Это сегодня все решают деньги, а раньше многое зависело от мнения высокопоставленных товарищей. Порой движения мизинца на левой руке хватало, чтобы стереть человека в порошок.

Я знал: в ЦК партии были те, кто считал, что Глазунова надо раздавить.

В воюющий Вьетнам я полетел, поскольку другие художники отказались ехать в горячую точку.

Один из принимавших решение о моей командировке «удачно» пошутил: -

«Если Илью и убьют, не сильно жалко. Он даже не член союза…»

К огорчению части коллег, я не только вернулся живым, но и сделал во Вьетнаме двести работ, после чего меня не могли не принять в Союз художников.

К тому времени я уже регулярно получал приглашения из-за границы.

Звали короли, президенты, министры, артисты...

Рисовал их портреты и возвращался домой, чем повергал многих в шок. Всегда понимал умом и чувствовал сердцем разницу между страной пребывания и Отечеством.

Никогда не думал оставаться на Западе.

Там я зарабатывал право на жизнь здесь.

В СССР у меня была slave price — плата раба.

Это и есть ответ на предыдущий вопрос о моих взаимоотношениях с высоким начальством на родине.

Представьте ситуацию: -

вы приходите в магазин, берете колбасу, сыр, молоко, другие продукты, собираетесь рассчитаться за товар, но хозяин говорит:-

«Спрячь кошелек, уважаемый. Не надо платить. Дарю!»

Конечно, вам будет приятно, и вы сделаете все, чтобы как-то отблагодарить столь щедрого и любезного человека. Нормальная реакция! Именно на нее я и надеялся.

— Значит, Андрей Громыко подсобил с заказом на строительство посольства в Мадриде.

А, к примеру, у министра культуры Фурцевой не было оснований оказать вам ответную любезность?

— Тет-а-тет мы общались лишь дважды. В первый раз после моего возвращения из триумфальной поездки по Италии, куда в апреле 1963 года меня пригласили Феллини, де Сантис, Висконти, Лоллобриджида.

Екатерина Алексеевна захотела ближе познакомиться с художником, заслужившим лестные отзывы на Западе. Видимо, желая смутить, сказала при встрече: -

«Итальянская пресса назвала вас Достоевским в живописи. Ну, посмотрим, посмотрим…» Правда, потом продолжила: «И чем же вам помочь?» -

Если бы начал перечислять все, в чем нуждался, список вышел бы длинный, но я ограничился тем, что попросил выделить какой-нибудь чердак под студию и дать возможность провести выставку в Москве.

Я ведь долго существовал в столице на птичьих правах, был, по существу, натуральным бомжем.

Меня никуда не брали, все отвернулись. За дипломную работу в Институте живописи в родном Ленинграде я схлопотал тройку, хотя годом ранее на международном конкурсе молодых художников в Праге получил гран-при за портрет Юлиуса Фучика.

Но суровым экзаменаторам очень уж не понравилась моя картина -

«Дороги войны».

Один из преподавателей, брызжа слюной, кричал: -

«Глазунов, что себе позволяешь?! Вместо того чтобы прославлять великий подвиг советского народа-победителя, рисуешь отступление Красной Армии, скорбные лица беженцев. Мы драпаем от немцев, и это, по-твоему, дороги войны, да? Такое мог состряпать лишь духовный власовец! Тебя, сука, надо гнать поганой метлой из института, а мазню твою спалить к чертовой матери!»

И ведь картину действительно сожгли!

Правда, не сразу, а какое-то время спустя. Я увез ее из Ленинграда в Москву, где «Дороги»… вскоре купили для Центрального музея Вооруженных Сил.

Это сделали по настоянию генерала Востокова, начальника Главного политуправления, который помнил не только победный май 45-го, но и тяжесть поражений лета 41-го, кровопролитные бои под Сталинградом, Курском, Варшавой и Будапештом…

Мне заплатили за картину три тысячи рублей, огромную по тем временам сумму.

Но деньги для художника — это еще не все. Любой творец желает долгой жизни своему детищу.

Увы, «Дороги войны» никогда не выставлялись в музее. Как скрутили в рулон, так и не развернули, холст долго валялся в сарае с какими-то дровами, а потом вовсе сгинул. По слухам, пошел в топку...

А тогда, в институте, мне запретили представлять «Дороги» в качестве дипломной работы, вынудив защищаться с картиной, сделанной на первом курсе.

«Рождение теленка» членам комиссии показалось более безобидным, хотя и в нем они узрели клевету на советское крестьянство.

В итоге строгие экзаменаторы вынесли вердикт, что я пригоден лишь на то, чтобы быть учителем черчения в школе.

Так — значит так! По распределению поехал сначала в Ижевск, потом в Иваново, но в городе ткачих не нашлось свободной ставки для выпускника института живописи, места чертежников оказались поголовно заняты. Мне выдали справку и отпустили на все четыре стороны.

Несколько ночей мы с Ниночкой, моей обожаемой женой, мыкались на Ленинградском вокзале столицы, прячась от милиционеров.

Чтобы прокормиться, я устроился грузчиком. Нас, по сути, спас человек по имени Артур.

Мы познакомились на моей первой персональной выставке, которую в феврале 1957-го открыли в ЦДРИ на волне успеха на конкурсе в Праге.

Оказавшись в Москве без кола и двора, я обращался ко всем мало-мальски знакомым людям, и Артур, добрая душа, откликнулся.

Он приходился племянником Тамаре Макаровой, супруге Сергея Герасимова, имел связи в мире артистов и художников. Артур привел меня к приятелю, испанскому скульптору, жившему на улице Воровского, ныне Поварской. У того в квартире рядом с кухней была маленькая кладовка, где испанец хранил глину и прочие подсобные материалы.

Потомок Сервантеса великодушно пустил нас с Ниночкой туда на постой. Клетушка составляла два метра в длину и столько же в ширину. Влезали лишь койка да стол. Там мы и ютились, пока в моей жизни не появился Сергей Михалков, которому я обязан буквально всем.



Сергей Михалков на протяжении долгих лет покровительствовал Илье Глазунову, сыграв важную роль в его жизни

Нас познакомил Кончаловский.

Ему нравились мои картины, более того, Андрон говорил, что над сценарием «Андрея Рублева» он начал работать под их влиянием.

Тарковскому, буду откровенен, я никогда не симпатизировал, не разделяя его творческую манеру и стилистику, хотя режиссерский талант признавал, тут спорить не о чем.

Словом, однажды Андрон привел в мой четырехметровый пенал отца.

Высоченный Сергей Владимирович распахнул дверь и… остановился на пороге. Шагать ему было решительно некуда!

Михалков хмыкнул в усы: -

«Однако! Ловко умеют у нас с людьми разделываться, господи!»

Оказывается, классик советской литературы был на моей выставке в ЦДРИ и высоко оценил иллюстрации к «Бесам» Достоевского, портреты князя Мышкина и Настасьи Филипповны, картины «Русский Икар», «Детство Рублева»…

Сергей Владимирович хорошо знал, к кому и по каким вопросам следует обращаться. Вальсируя с Фурцевой на новогоднем приеме в Кремле, он между делом сказал, слегка заикаясь: -

«Хочу по-опросить за хо-орошего человека, за ху-удожника Глазунова».

Екатерина Алексеевна ответила: -

«Это он наделал много шума первыми же картинами? Слышала. Но сейчас Глазунов вроде бы где-то в Сибири, преподает там черчение».

Михалков мягко возразил: -

«Не-ет, Илья в Москве, скитается без жилья и работы».

Вскоре мы с Ниной перебрались в «хоромы».

Комната размером восемнадцать квадратных метров располагалась на первом этаже дома на площади Ромена Роллана в Кунцеве.

Это были московские новостройки, ими город заканчивался, дальше простирались поля да леса. Впрочем, это волновало нас менее всего. Спали мы на полу, о холодильнике не мечтали. Нина вывешивала авоську с продуктами за окно, чтобы молоко, сыр и колбаса не испортились в тепле.

Несколько раз просыпались по утрам и вместо сетки обнаруживали лишь хвостики: кто-то из прохожих срезал по ночам авоську со всем содержимым…

В новом жилище я мог работать, хотя требовалась настоящая, полноценная мастерская.

Об этом и сказал Фурцевой, когда представилась возможность.

Мудрый Сергей Владимирович научил правильному диалогу с начальством. Он советовал: -

«Всегда проси что-то конкретное. Так проще получить положительный ответ. Если нужна студия, говори не вообще, а называй конкретный адрес. Лучше даже заранее заготовь бумагу, чтобы оставалось лишь подписать ее».

Перед походом к Фурцевой от приятеля-художника я узнал, что в центре Москвы пустует масса чердаков в домах, расположенных по дороге от Кремля к бывшей даче Сталина в Кунцеве.

Как заколотили при Иосифе Виссарионовиче, опасаясь покушения на отца народов, так с тех пор они и стояли без дела.

Выбирай любой! Мне приглянулась башня дома Моссельпрома недалеко от Арбатской площади. Сорокаметровый чердак идеально подходил под мастерскую.

Я и сказал Екатерине Алексеевне:-

«Калашный переулок, 2/10».

Она уточнила для проформы:-

«А помещение не занято?»

Так в виде исключения я получил персональную мастерскую, хотя они полагались только членам Союза художников, в котором я, понятное дело, не состоял.

И мою выставку Екатерина Алексеевна разрешила. В подсобном помещении Манежа. Правда, через пять дней ее со скандалом закрыли. До сих пор храню петицию, составленную в 1964 году членами партбюро МОСХа, Московского отделения Союза художников.

В ней говорилось о моем участии в строительстве коммунизма, о роли в этом великом процессе. Из текста однозначно вытекало, что товарищу Глазунову нет места даже в массовке и строитель из него никудышный...

В общем-то это было чистой правдой, но в советских реалиях она звучала как обвинительный приговор.

В письме содержался издевательский вопрос, почему, дескать, на выставке в Манеже нет работ, изображающих представителей русского духовенства. Товарищи из партбюро, надо полагать, имели хороших стукачей-информаторов и доподлинно знали, что накануне я завершил портрет Патриарха Алексия Первого, сына камергера двора Его Императорского Величества.

А Никита Хрущев усилил борьбу с религией.

Отныне сотрудничество с церковью приравнивалось чуть ли не к преступлению и автоматически вело к исключению из Союза художников. Впрочем, выгнать оттуда меня не могли, поскольку долго и упорно отказывались принять, а вот кровь попить, жизнь попортить — за милую душу.

Что может болезненнее ударить живописца, чем невозможность показать зрителям новые работы?

Вот мою первую персональную выставку в Манеже быстренько и прихлопнули, никакая Фурцева тут не помогла бы.

— А вторая ваша встреча с Екатериной Алексеевной когда случилась?

— Во время московских гастролей «Ла Скала» во главе с великим Гербертом фон Караяном.

Руководство театра хотело по-особенному отметить историческое событие, и кому-то в голову пришла идея заказать мне портреты солистов миланской оперы: десять — двадцать рисунков. Так сказать, с учетом моего доброго отношения к Италии.

Разумеется, я согласился и за месяц, пока длились выступления труппы на сцене Большого театра, сделал, что просили.

Возник вопрос, как лучше передать гостям презенты. Я мог вручить их лично, но заместитель Фурцевой Калинин предложил иной вариант: -

пусть, мол, это станет подарком от Минкульта.

Екатерина Алексеевна созвала комиссию, чтобы решить, достойны ли работы Глазунова представлять изобразительное искусство СССР.

Я наивно полагал, что заседание — пустая формальность, и жестоко ошибся! Портреты расставили вдоль стен, мимо них прохаживались мэтры — Налбандян, Шмаринов, другие мастера соцреализма. Человек пятнадцать, наверное. Меня на совет не пригласили, велев ожидать вердикта в приемной министра.

Не опасаясь неприятных сюрпризов, я спокойно сидел на стуле, как вдруг увидел вылетающую из кабинета разгневанную хозяйку.



Урок мастерства от министра культуры СССР Екатерины Фурцевой

Она быстрым шагом направилась в мою сторону.

Екатерина Алексеевна остановилась так близко, что я ощутил легкий запах виски, исходивший от нее. Фурцева с первой фразы сорвалась на крик:-

«Кто вам дал право, Глазунов, заниматься саморекламой и лезть к ведущим артистам «Ла Скала» со своими рисунками?»

Я ответил: -

«Они ко мне обратились. И вроде бы остались довольны работой».

Но мадам было уже не удержать: -

«Вот как! А у наших экспертов, чьим оценкам я целиком и полностью доверяю, иное мнение. Вы, Глазунов, уши словно пельмени рисуете!» Я смотрел на Фурцеву с холодной ненавистью, из последних сил стараясь не сказать в лицо все, что думаю и о ней, и об ее советчиках.

Особенно обидно было за Верейского, порядочного человека и хорошего художника, рекомендовавшего, к слову, меня в союз.

В тех обстоятельствах он не мог встать на мою сторону, поддержать даже морально…

Накричавшись вволю, Фурцева завершила публичную выволочку словами: -

«Забирайте свою мазню. Хотела помочь вам, Глазунов, но чем закончилась выставка в Манеже?

Пришлось закрыть ее. Лишь вы шагаете в ногу со временем, остальные советские художники идут неправильно! Так, по-вашему?»

Я молча развернулся и ушел. Больше с Фурцевой мы не встречались.

А портреты мои все-таки попали к адресатам. Теперь они хранятся в музее «Ла Скала».

Ошиблась товарищ Фурцева с приговором, погорячилась…

— С Хрущевым ваши пути-дорожки не пересекались, Илья Сергеевич?

— Бог миловал!

Когда он громил выставку в Манеже и орал на Эрнста Неизвестного, я был за границей. Может, и к лучшему, что наша встреча с Никитой Сергеевичем не состоялась. Хотя мой благодетель Сергей Михалков имел разговор с помощником Хрущева по культуре Владимиром Лебедевым, и тот принял меня на Старой площади.

Такой маленький человечек интеллигентного вида — в сером костюме, с очечками на носу и косым пробором на голове. Классический номенклатурщик.

Владимир Семенович стал рассказывать, что мне надо срочно принять участие в какой-нибудь правильной акции, иначе, мол, недолго и в антисоветчики угодить.

Я недоуменно поднял брови, не понимая, что должен сделать.

Лебедев продолжил: -

«Сейчас в центральной прессе много пишут о Рязани, где колхозники добились потрясающих результатов в животноводстве и выращивании овощей. У них лучшие показатели по стране. Поезжайте-ка вы, товарищ Глазунов, туда и нарисуйте серию портретов передовиков сельхозпроизводства».

Говорю: -

«Сочту за честь, но кто же меня отправит?»

Владимир Семенович только рукой махнул: -

«Дам указание Союзу художников. Вас командируют».

Так я оказался в рязанской глубинке. В поездке за мной приглядывал глава района. Забегая вперед, скажу, что через короткое время он покончил жизнь самоубийством. Поначалу я ничего не заподозрил, хотя местные герои труда сразу произвели на меня гнетущее впечатление.

Помню, приехали в деревню Шилово, пришли к знатной скотнице. Сидит угрюмая бабка, мало напоминающая счастливого советского человека, каким его изображали на киноэкранах и агитплакатах.

Что делать? Рисую, как есть, в лучших традициях реализма. К концу поездки у меня накопилась стопка листов с такими вот странными персонажами.

Вернулся в Москву, пришел к Лебедеву, показываю работы.

От увиденного лицо у Владимира Семеновича вытянулось: -

«Товарищ Глазунов, мы просили нарисовать лучших тружеников, передовиков, а у вас получились темные личности, от которых веет тоской и безнадежностью.

Такие портреты нельзя показывать людям».

Но на том история не закончилась.

Вскоре выяснилось, что рекордные показатели Рязани — сплошная липа.

Комиссия партийного контроля установила: цифры дутые, приписки страшные. Главный коммунист области лишился поста и пошел под суд, вместе с ним еще несколько начальников получили длительные тюремные сроки.

Лебедев снова вызвал меня в ЦК и, впервые обратившись по имени и отчеству, сказал слова, которые из уст партийного чиновника звучали как величайший комплимент: -

«Знаете, Илья Сергеевич, а вы очень тонкий и наблюдательный художник. Уловили самую суть оборотней. По вашим портретам сразу видно, что в области неблагополучно…»

И еще одну фразу произнес Владимир Семенович на прощание: -

«Но, кстати, на той же Рязанщине не все столь плачевно.

Там появился новый талантливый писатель.

Никита Сергеевич считает, из него вырастет советский Лев Толстой.

Запомните фамилию — Солженицын».

Честно говоря, тогда я пропустил сказанное мимо ушей, решив, что хрущевский помощник по культуре вряд ли что-нибудь хорошее посоветует, зачем терять время на чтение очередного партийного прилипалы?

Но вскоре я в полной мере оценил гений выдающегося русского писателя и мыслителя, его гражданское мужество.

Я не мог не изобразить Солженицына на полотне «Мистерия XX века».

Думаю, именно из-за Александра Исаевича картину запретили к показу в СССР, а у меня начались серьезные проблемы.

Вплоть до угрозы лишения советского подданства и высылки из страны в 24 часа. Мне ведь предложили вместо диссидента и отщепенца Солженицына нарисовать товарища Брежнева, но я категорически отказался…



  • 10 июня 2010 года Илья Сергеевич Глазунов отметил своё 80-летие. В беседе с журналистом "Комсомольской правды" он рассказал о той единственной силе, перед которой никогда не мог устоять...

Источник: Итоги

Это интересно
+4
 

модератор 03.10.2014
Пожаловаться Просмотров: 29579  
←  Предыдущая тема Все темы Следующая тема →


Комментарии 4

Для того чтобы писать комментарии, необходимо
04.10.2014

Спасибо! Несколько лет назад я ходила на его выставку!

модератор 04.10.2014

Благодарю!

04.10.2014

Спасибо! Прочитал с интересом.

модератор 04.10.2014

Благодарю!