Истинный смысл битвы под Москвой, как представляется, не в том, что германские войска как раз у самой границы Москвы утратили всю свою силу, а в том, что наши войска обрели здесь <<сверхсилу>>. Которая в свою очередь уже как бы не действовала в ста с небольшим километрах от Москвы, под Ржевом, где, напротив, вроде бы совершенно <<обессиленные>> германские войска смогли более года сдерживать нашу - поначалу более чем миллионную! - рвавшуюся на запад армию.
История вокруг нас.
История в повседневной жизни и повседневная жизнь в истории.
Выпуск No 5
2010-05-06
Битва под Москвой. Часть 2.
Сегодня, как я и обещал, мы продолжаем разговор о битве под Москвой. Предлагаю вторую часть отрывка из книги Вадима Валерьяновича Кожинов"Россия. Век двадцатый"
"И еще один аспект вопроса о Московской битве. Главную причину нашей победы в этой битве многие – как отечественные, так и зарубежные – историки усматривают не в морозах, а в том, что к столице были стянуты – в особенности, из дальних восточных частей страны, – очень крупные военные силы. Конечно же, это сыграло свою необходимую роль, но едва ли уместно придавать количественной стороне дела решающее значение. Ведь хорошо известно, что в начале войны наши войска в количественном отношении
не уступали германским, но смогли только в очень небольшой мере задерживать продвижение врага на восток.
Нередко утверждают, что «остановки» германских войск, наступавших в направлении Москвы (в конце июля и, во второй раз, в середине октября) были обусловлены непреодолимостью сопротивления наших войск. Но это едва ли верно. В августе‑сентябре враг, как уже сказано, перенес центр тяжести своих сил на Украину (в частности, туда переместились танки Гудериана, а с середины октября ему пришлось пережидать распутицу.
Крайне прискорбный, но, увы, реальный показатель состояния наших войск в первые месяцы войны; количество «пропавших без вести», то есть оказавшихся в германском плену или хотя бы за линией фронта, военнослужащих составило в сорок первом году, согласно новейшим подсчетам, 2 миллиона 335 тысяч; между тем погибли в этом году (включая умерших в госпиталях от ран) 556 тысяч человек, и, следовательно, соотношение погибших и попавших в плен – один к четырем! Совершенно иная картина потерь в сорок
третьем году; соотношение погибших и попавших в плен – пять к тысяч к сто тридцати. На основе этих цифр сторонний эксперт мог бы прийти к выводу, что в сорок первом – в отличие от сорок третьего – имела место не столько война, сколько капитуляция наших войск…
Разумеется, и первые месяцы войны дали образцы борьбы с врагом не на жизнь, а на смерть, начиная со знаменитой обороны Брестской крепости, и все же тот факт, что в сорок первом не менее трети наших тогдашних вооруженных сил так или иначе «сдались», свидетельствует, увы, о мощнейшем превосходстве врага.
Широко распространено мнение, что битва под Москвой в декабре сорок первого – январе сорок второго явилась кардинальным переломом в ходе войны, но, как представляется, это был все же временный перелом, что имеет свое существенное объяснение. Тут нельзя не вспомнить пушкинские строки, которые постоянно вспоминались в сорок первом:
Москва… как много в этом звукеДля сердца русского слилось!Как много в нем отозвалось!
Почти через тридцать лет после битвы под Москвой генерал-полковник Л. М. Сандалов рассказал, как второго декабря сорк первого года, когда войска его двадцатой армии готовились к атаке на Красную Поляну, бойцы слушали чтение передовой статьи появившегося накануне номера газеты «Красная звезда». По всей вероятности, генерал бережно хранил этот номер газеты и в своих мемуарах привел статью полностью. Вот некоторые ее фрагменты, дающие представление о целом:
«Москва! Это слово многое говорит сердцу (выделено мною. – В.К. )… Москва – праматерь нашего государства. Вокруг нее собиралась и строилась земля русская, вокруг нее стоял народ всякий раз, когда ему грозили иноземные пришельцы…
Древние камни Москвы овеяны славой наших предков, бесстрашно защищавших ее гордое имя. Так повелось на Руси, что самые страшные удары иностранные армии получали у стен Москвы… не раз на протяжении истории нашей страны казалось врагам, что гибнет русская земля, что не подняться ей вновь. Но вставал бессмертный народ и повергал в прах всех, кто покушался на его жизнь. Так будет и ныне»
Так, одним из выдающихся героев битвы под Москвой был казах Баурджан Момыш‑улы, сподвижник славнейшего генерала Ивана Васильевича Панфилова. Уже в сорк теротьем году подвиги командира батальона Момыш‑улы были воссозданы в получившей тогда широчайшую известность повести Александра Бека «Волоколамское шоссе», а впоследствии сам герой написал книгу «За нами Москва. Записки офицера» (1959).
К началу декабря батальон Момыш‑улы уже находился, увы, совсем близко от Москвы – восточнее Крюково (тридцать восьмой километр Ленинградской железной дороги).
«… Моим адъютантом, – рассказал впоследствии Момыш‑улы, – был лейтенант Петр Сулима. Этот… юноша принадлежал к тому типу украинских красавцев, что часто встречаются на Полтавщине… Сулима принес мне новую склейку крупномасштабных топографических карт. Я развернул и увидел на юго‑восточных листах карты сплошную темную массу. Мне показалось – это был неровный, но четкий оттиск старинной громадной гербовой печати…
«Москва», – прочел я слово под пятном, вздрогнул и взглянул на Сулиму. Он, бледный, упершись своими длинными сухими пальцами, молча смотрел на карту.
– Вы когда‑нибудь бывали в Москве? – спросил я лейтенанта.
– Нет, не приходилось, если не считать того, что мы проезжали в эшелоне.
– Я тоже проскочил через «Москву-товарную»…
Я всмотрелся – на темном фоне бесчисленных квадратиков и крестов белой нитью проступили ломаные и кольцеообразные просветы московских улиц… В центре был обозначен Кремль.
Я взял циркуль-измеритель: расстояние от Крюкова по прямой всего лишь тридцать километров.
По привычке прежних отступательных боев я поискал промежуточный рубеж от Крюкова до Москвы, где можно было бы зацепиться, и этого рубежа не нашел. Я представил врага на улицах Москвы… строй гитлеровцев в парадной форме во главе с очкастым сухопарым генералом в белых перчатках и с легкой усмешкой победителя.
– Что с вами, товарищ командир?..
– Дайте мне перочинный нож, – прервал я Сулиму… Я аккуратно разрезал карту и протянул половину ее Сулиме, – Нате, сожгите. Нам больше не понадобится ориентироваться и изучать местность восточнее Крюкова…».
Впечатляющий жест человека Востока!
Убеждение в невозможности, немыслимости сдачи Москвы врагу определялось в данном случае не собственно «русским» сознанием: ведь перед нами – коренной казах, в детстве даже не знавший ни слова по‑русски и исключительно высоко ценящий свои национальные традиции. И не «коммунистическим» сознанием – это видно из цитированного текста, да и, кстати, командир батальона Момыш‑улы не был в то время членом партии. Но Москва, которую он никогда не видел, тем не менее была
для него центром того геополитического мира, в котором он в 1910 году родился, вырос и стал (с 1936 года) профессиональным военным. То, что сказано в цитированном тексте о немецком генерале в белых перчатках, шагающем «с легкой усмешкой победителя» по улицам Москвы, предстает как безусловное неприятие власти иного мира (более точно – иного континента) над миром (континентом), в котором русские, казахи и другие народы уже много веков – по меньшей мере со времен Монгольской империи
– имели общую в тех или иных отношениях судьбу (так, монголы и русские совместно противостояли католической агрессии с Запада). Центром этого мира давно уже стала Москва, и Баурджан Момыш‑улы органически не может отдать ее во власть чуждого мира. Он не рассуждает об этом, он просто не может.
Притом речь идет именно о Москве – то есть о сердце того мира, в котором живет Момыш‑улы. Вдумаемся в цитированные слова: «По привычке прежних отступательных боев я поискал промежуточный рубеж от Крюкова до Москвы…» Но «не нашел» его…
Общеизвестно легендарное изречение, опубликованное впервые двадцать второго января сорок второго года в газете «Красная звезда», – с сообщением, что оно прозвучало два с лишним месяца назад, шестнадцатое ноября сорок первого, у разъезда Дубосеково – в ста восемнадцати километрах от Москвы по Ржевской железной дороге: «Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва!»
Слово всегда несет в себе больше смысла, чем в него стремились вложить, и больше, чем хотят в нем услышать. И это изречение в сущности подразумевает, что, если позади – не Москва, значит, есть куда отступать. И через несколько месяцев после Московской победы наши войска, как известно, отступили, увы, на полтысячи и более километров – но не под Москвой, а в южной части фронта…
С другой стороны, столь же многозначительно, что, будучи отброшена от Москвы, германская армия не сделала затем ни единой попытки двинуться еще раз непосредственно по направлению к ней, хотя более года находилась столь близко от нее, – как уже сказано, на линии, проходившей восточнее городов Ржев – Гжатск – Вязьма.
Многие – и в том числе самые авторитетные – историки, рассуждая о победе под Москвой, стремятся объяснить ее тем, что в определенной географической точке – скажем, у не раз упомянутого поселка Красная Поляна, – полностью иссякли силы германских войск. Но естественно возникает вопрос: почему они иссякли именно здесь, в шестнадцати километрах от границы Москвы? Почему это не произошло под Тверью (сто семьдесят километров), Клином (восемьдесят километров),
Солнечногорском (пятьдесят пять километров), а именно там, откуда Москву можно разглядывать в бинокль, там, где уже в самом деле «отступать некуда»?
Истинный смысл, как представляется, не в том, что германские войска как раз у самой границы Москвы утратили всю свою силу, а в том, что наши войска обрели здесь «сверхсилу». Которая в свою очередь уже как бы не действовала в ста с небольшим километрах от Москвы, под Ржевом, где, напротив, вроде бы совершенно «обессиленные» германские войска смогли более года сдерживать нашу – поначалу более чем миллионную! – рвавшуюся на запад армию.
Поэтому есть основания полагать, что победа у стен Москвы (именно и только у ее стен!) была все же краткой, – хотя и мощной – вспышкой нашего превосходства, после которой страна пережила и не менее катастрофическое, чем в сорок первом, отступление на юге до Волги и Кавказского хребта, и тяжелейшие сражения под Ржевом, длившиеся четырнадцать месяцев."