[svoboda] рассказ. Байка про Крылова, Кутузова и настойку боярышника
Байка про Крылова, Кутузова и настойку боярышника
Евгения Гут
Госпожа Гольд, или - Сима, доживала свои дни в коммерческой богадельне <<Золотой
возраст>>. Если бы она была зрячей, то разъезжала бы по городу на самоходном
с моторчиком кресле или прогуливалась по набережной. Глаза предательски отказались
служить хозяйке: обычное инвалидное кресло толкала санитарка Надя.
Вечерами она выкатывала его на балкон, подставляя Симу рассеянным в предзакатном
небе ультрафиолетовым лучам. Старуха вставала, прохаживалась вдоль
балконных перил, возвращалась в кресло и требовала кофе и папиросу.
Весь мир перешёл на сигареты, а Сима курила <<Беломорканал>>.
Ей где-то доставали это чудо. Врачи раздражались:
- Вам нельзя курить!
- Мне можно всё! - безапелляционно отвечала Сима. - Вы поймёте это, если доживёте
до моих лет!
Двигаясь на резиновых колесах по коридорам богадельни, Сима переехала во второе
столетие своей жизни.
Говорили, что она поступила в <<Золотой возраст>> пять лет назад после инсульта.
До этого жила в семье племянника, но племянник умер, погиб в катастрофе
его сын, - остался только внук племянника. После инсульта неожиданно для всех
Сима заговорила на русском языке. Её никто не понимал. Это и решило судьбу:
Симу сдали в <<Золотой возраст>>, персонал которого наполовину состоял из русскоязычных
граждан.
Ни с кем из обитателей богадельни госпожа Сима не пыталась сблизиться. Разговоры
про стол и стул её раздражали. Казалось, она живет какой-то своей особенной
жизнью, осмысленной и значительной. По радио Сима слушала обзоры политических
новостей, просила, чтобы нянечки читали ей газеты, и ещё хотела, чтобы выслушали
её.
- Если бы не слепота, я бы всё это сама записала, но не могу!
Она просила о помощи. В замкнутом мирке <<Золотого возраста>>, где привыкли помогать
поднести ко рту ложку, расстегнуть или застегнуть пуговицу, подняться
с горшка, не все понимали, о чём просит Сима.
Рассказы терпеливо слушала Надя. Она была вдвое моложе рассказчицы и удивлялась
цепкости старушечьей памяти, сохранившей множество подробностей
из канувшей в небытие жизни.
Столетняя Сима, сидя в инвалидном кресле, незрячими глазами устремлялась вдаль
и постепенно уходила из реальности в мир воспоминаний. Казалось, каким-то
внутренним зрением она, как старую киноленту, рассматривает то, о чем говорит:
<< Было это первого июня. Девочки столпились в школьной ограде, теребя крылышки
на передниках, перевязывая в который раз атласные бантики.
Парни обособились, в белых рубахах, начищенных до глянца башмаках и наутюженных
брюках. Все волновались. Первый экзамен - сочинение.
Полукругом перед школьным крыльцом собрались мы - учительницы. На первой ступеньке
лицом к нам, будто дирижёр перед хором, - Зинаида Ивановна, директор.
Причёски у всех кокетливые, платья новые, лица радостные, и разговор - бессмысленный,
приятный, с предчувствием лета и отпуска.
Без четверти восемь мы прошли в учительскую, чтобы вскрыть запечатанный сургучом
конверт с темами сочинений. Его доставили накануне. До утра пакет
хранился в несгораемом шкафу. Подошло время его распечатать, подписать протокол
и начать...
Ровно в восемь я направилась в класс. Металлические набойки на каблуках китайских
босоножек цокали по каменному полу, как подковы по булыжной мостовой.
Эхо школьного коридора разносило этот кавалеристский топот.
- Каменный гость приближается, - сообщил одноклассникам Востриков - никто не
улыбнулся. Наоборот, все тут же и сами окаменели в приветственной стойке.
Я знала, что ученики прозвали меня <<каменным гостем>>. Обидно? Вовсе нет! Боялись
и уважали. Без страха в нашем деле нельзя! Порядок на страхе держится!
- Садитесь, - распорядилась я, не глядя на учеников, и вызвала по фамилиям двух
девочек. Одной, с хорошим каллиграфическим почерком, велела переписать
на доску темы сочинений, другой - выдать всем проштампованные в верхнем правом
углу школьной печатью тетрадные листы.
Сама же я тем временем обратилась к классу. Было принято говорить языком лозунгов:
- Сегодня - особенный день! Первый экзамен - праздник! Аттестат - путёвка в жизнь!
Прочитала темы - класс облегчённо выдохнул: к ним мы были готовы!
Начался экзамен. Стало тихо, и только перьевые ручки, достигая дна чернильниц-непроливашек,
издавали приглушенный и бессмысленный стук. Казалось, в классе
происходит таинство: вершатся судьбы, определяется будущее.
Тема по классической литературе не была сложной, но требовала знания текстов
литературных произведений и критики. Сравнительная характеристика Онегина
и Печорина - лишних людей...
Несколько добросовестных девочек выбрали её.
- Пусть пишут, - мысленно я одобрила их решение: тексты помнят, цитировать умеют,
Белинского читали...
Вторая тема - << Направляющая роль партии в развитии советской литературы>> -
мне казалась идеологией и политикой. Прохаживаясь между рядами парт,
я отметила: и она востребована. Ученики, читавшие постановления и речи, без колебаний
клеймили позором <<пошляка Хазина>> и нечитанную Анну Ахматову, про
которую знали, что у неё <<блуд смешан с молитвой>>.
Я подошла к Вадику Орлову и посмотрела, какую тему выбрал он. Способный мальчик,
претендент на золотую медаль, писал на полусвободную тему: << Максим
Горький - антифашист>>.
Тогда, после войны, это было модно. Ничего конкретного, обличение идеологии поверженного
фашизма и переписка с европейскими писателями.
Проверяли сочинения в учительской. Нас, литераторов, было четверо, и мы сидели
друг напротив друга.
Сочинение Вадима Орлова я положила сверху, чтобы проверить первым. Работа претендента
на золотую медаль должна быть безупречной. Её не раз пересмотрят
в вышестоящих инстанциях.
Начала читать. Почерк ровный и четкий, написано грамотно. Дойдя до заключения,
обмакнула перо в красные чернила, чтобы написать привычное: <<Тема
понята и раскрыта верно>>, и обмерла. В выводах повторялись уже встречавшиеся
в сочинении фразы, но в самой последней строчке словосочетание << Горький -
антифашист>> было написано без приставки анти-.
Даже про себя я не могла произнести то, что там было написано.
Я схватилась за ручку с фиолетовыми чернилами, но вписать недостающие буквы не
смогла - не хватало места.
- Это описка,- решила я и полезла в черновик. И там было выведено крупно и чётко:
<< Из этого следует вывод, что Максим Горький - антифашист!>>, только без
анти-.
Всего четыре буквы, но без них выходило такое! Статья...
Навалился животный отупляющий страх. Я представила, уже завтра, как только это
откроется, я стану лишней для этой школы, и для школы вообще...
Через минуту мысль о том, что произойдёт, когда всё откроется, начала обрастать
подробностями. Возможно и школа, вместе с Зинаидой Ивановной, учениками
и учителями превратится в позорное пятно для города,...а, может, и город...
Навстречу этой мысли поднялась другая, тоже здравая: не мог Вадим Орлов, предусмотрительный,
аккуратный и осторожный, по небрежности не проверить
своё сочинение!
Тогда - не описка!
Стальным острием учительской указки догадка кольнула в сердце: не я проверяю
работу Орлова - проверяют меня! Губы задрожали, ладони стали влажными.
Я обшарила глазами знакомые до последней царапины стены учительской. Между окнами
висели тёмные лики полусонного дедушки-Крылова и Кутузова с черной повязкой
на глазу. Напротив - яркий портрет отца народов с девочкой Мамлакат.
Глазами я обвела склоненные над сочинениями головы коллег, и взгляд уперся телефонный
аппарат: чтобы спастись, надо сигнализировать первой.
Мною овладела уверенность, если всё это откроется, мои коллеги, как по команде
<<Вперёд за Родину>>, бросятся к телефону. Даже на фронте не было так
страшно! Там было ясно, где свои, а где враги.
Я не могла сосредоточиться, чтобы принять решение. Кровь ударила мне в голову.
Закружилась голова.
Не знаю, как я выглядела, но одна из учительниц бросилась ко мне измерять пульс,
другая побежала за Зинаидой Ивановной. Пульс был свыше ста, сердце
билось учащенно. Меня отвели в пустой медпункт, чтобы я немного отдохнула на
кушетке. Мы были обязаны проверить до вечера все сочинения.
- Вы перенервничали! Не рассчитали силы в этот необычный день. Отдохните часок,
- напутствовала директор школы, прежде, чем уйти, прикрыв дверь снаружи.
Я подняла на Зинаиду Ивановну глаза и, будто на стенке прочитала: она не поможет.
Испугается, рисковать не станет- позвонит.
Оставшись в медпункте одна, открыла шкафчик с лекарствами, слила в стакан содержимое
трёх флаконов настойки боярышника, выпила залпом, как перед атакой,
и прилегла на кушетку. Перед глазами мельтешили какие-то чёрные точки. Сомкнула
веки - и точка перед моим мысленным взором стала расплываться в густое
чёрное пятно.
Через полчаса я вернулась в учительскую, взяла сочинение Орлова. В том месте,
где отсутствовала эта злополучная приставка анти-, я щедро капнула тёмными
фиолетовыми чернилами. Получилась клякса.
Проверив все другие сочинения, я вернулась к экзаменационной работе кандидата
на золотую медаль. Красными чернилами написала положительную рецензию
и поставила дробную оценку:
Пять/ Четыре ( из-за кляксы).
Зинаида Ивановна расстроилась. Медалисты нужны школе, как стране победители Олимпиад.
Она изнутри заперла на ключ кабинет и перешла на доверительный
шепот:
- Возьмите проштампованные листы и идите к Орлову домой. Пусть он перепишет работу.
Обидно из-за кляксы терять медаль>>.
Сима замолчала и, казалось, ушла в себя, но Надя спросила:
- Вы пошли?
- Конечно.
- И он переписал?
- Ещё как переписал!
- А почему он в классе не проверил? Вы сказали предусмотрительный, аккуратный
мальчик?
- Предусмотрительный, - Сима заулыбалась, - но всего не предусмотрел!
В туалет ему приспичило, а тогда и с этим было строго: если вышел - обратно не
зайдешь!
После работы Надя добиралась домой двумя автобусами с пересадкой. Всю дорогу
смотрела по сторонам и думала, о чём же эти бабушкины сказки?
