Рассылка закрыта
При закрытии подписчики были переданы в рассылку "Новости издательства "Livebook"" на которую и рекомендуем вам подписаться.
Вы можете найти рассылки сходной тематики в Каталоге рассылок.
Книжные новости в Русском Журнале / Шведская полка
| Информационный Канал Subscribe.Ru |
Все дискуссии "Круга чтения"
Новости Электронных Библиотек
Шведская лавка # 75
Выпуск подготовил Роман Ганжа
- Андрей Немзер. Памятные даты*(книги под звездочкой предоставлены магазином "Гилея")
- Давид Самойлов. Поденные записи*
- Марк Харитонов. Стенография конца века
- Марсель Райх-Раницкий. Моя жизнь
- Евгений Штейнер. Авангард и построение нового человека
Андрей Немзер. Памятные даты. - М.: Время, 2002. - 511 с. Тираж 3000 экз. ISBN 5-94117-094-7
Сборник юбилейных заметок о российских (преимущественно) писателях, критиках, историках и филологах. "От Гаврилы Державина до Юрия Давыдова". Критическая манера Андрея Немзера, в общем, уже исследовалась на страницах нашего журнала. А именно в обзорах Аделаиды Метелкиной. Смотри, например, здесь и здесь. Для нашего сюжета важна, в частности, характеристика знаменитого немзеровского "пафоса", который многим не нравится, как своего рода "божественного права королей". Да, действительно, иногда при чтении текстов Андрея Семеновича начинаешь где-то его "защищать" от нападок воображаемых оппонентов. Это происходит, когда некоторые хорошо известные лейтмотивы ("вина", "ответственность", "внутренняя свобода", "гражданственность", "частный человек", "нравственность") перебивают собственно анализ вещи. Ну и что, - думаешь, - ведь на ! самом деле Немзер - классический ритор, стремящийся к тому, чтобы его аргументация была не только универсальной (то есть исходящей из признания так называемых "общечеловеческих ценностей"), но еще и повышающей (то есть предполагающей рост знаний и, главное, самосознания аудитории). И потому обвинять в "неискренности" его никак нельзя, так как его позиции и цели четко определены. Допустим, убежден Андрей Семенович, что "этика" и "эстетика" неразрывны. Следует читать: должны быть неразрывны. Или, написано: человек не есть только лишь точка пересечения социальных линий. Следует читать: не должен быть. И так далее.
Лично я не принадлежу к аудитории, формируемой высказываниями Немзера. Но я уверен, что очень многие - принадлежат. Точнее, должны принадлежать, по идее. И чем больше - тем лучше. Потому как культуру надо воспитывать в массах. И нравственность. Причины же моего неприсоединения чисто логические. Тут надо пояснить на примере. "Сами с усами": небольшая заметка, посвященная М.Е.Салтыкову (Н.Щедрину). Аргументация строится так. 1) Щедрин сейчас, по идее, должен быть актуален, так как мы мечтаем избавиться от утопий. 2) Русскую Классику нынче обвиняют именно в утопизме. 3) Это делают "либеральные" идеологи. И они, что любопытно, обходятся без Щедрина. 4) Это несправедливо, так как Щедрину как раз не были свойственны те идеализации и иллюзии (относительно "верхов" или "низов", все едино), которые были свойственны Русской Классике. 5) А вот вся Современная Словесность (от Толстой до Ше! ндеровича) - как раз таки щедринская. Она сводится к тезису: "Все кругом уроды, и мы не лучше. Но все-таки - лучше". 6) Виктор Пелевин - это Щедрин сегодня. 7) Мы так давно и основательно "щедринизированы", что можем самого Щедрина и не читать. И юбилей его не отмечать. Finis. Мне эта аргументация ясна, но она мне не кажется корректной. Потому что она, как бы это выразиться понятнее, нефеноменологична (понятно?). То есть речь идет о неких идеальных сущностях (Русская Классика, Либеральные Идеологи) как о вполне реальных, да к тому же связанных цепочками весьма проблематичных редукций. Но это уже мои личные проблемы. А так - высший балл.
 |
 |
В двухтомник вошли дневниковые записи с 1934 по 1990 год. Что меня больше всего потрясло при чтении - так это неизбывное, всепроникающее гегельянство (впрочем, "советизированное") автора. Ну в записях 40-х годов это как раз органично. Драма самосознания, диалектика абсолютной и относительной истины, индивидуализма и коллективизма, формализма и реализма... В записях военных лет - развернутые классификации и систематизации, планы создания новой эстетики и нового романа. Стирание границ жизни и искусства, мечты о Синтезе. После войны - проект новой поэзии, которая стала бы органическим принятием действительности ("правда государства есть правда поэзии"; "любой партийный лозунг таит в себе поэзию, которую не видят мещане"). Три типа поэтов: поэты идеологии, поэты темы, поэты ощущения. И вот, например, запись 1954 года: "поэзия это современность, данная в форме человеческого чувства". "Партийность" исчезает, но суть остается.
Потом (1957) роль "современности" пересматривается. Теперь содержание становится "личным", а форма - общепринятый канон, вроде "кантовской категории". И тем не менее художник остается инструментом самопознания Действительности, даже если он преодолевает "классовость" своего творчества, обгоняет "науку" и "традицию". В 1962 году выясняется, что такое самопознание неугодно "власти", поскольку к этому времени Абсолют начинает познавать себя как Гражданскую и Нравственную Идею, то есть в конфигурациях, независимых от "государственности". Теперь "форма" относится к области "вкуса", а содержание - это "исконно человеческие понятия". Внешняя детерминация ("долг") исчезает вообще, почему в наше время (1965) драматургия невозможна.
В 1968 году - очередной виток, преодоление временного "кантианства": "Современная философия нравственной независимости человека от общества и государства, по существу, узаконивает это состояние человеческого бесправия. Кажется, с этого пункта нужно начинать построение современной общественной идеологии. Мысль, крамольная для большинства интеллигенции". Надо избежать закрытости "культуры", отгородившейся от всего "внешнего". Именно здесь пролегает граница между "мыслями" (отражают действительность) и "идеями" (противостоят ей). Это уже 1976 год. Теперь "свобода" - это свобода от тупиков культуры, от повсеместного распространения аутичного сентиментализма, это потребность "все жестко додумать до конца, до голой схемы". Форма вновь становится Всеобщей Идеей. В последние годы вновь появляются различные классификации, выясняются отношения между понятиями. Вкус объявляется нравственной категорией.
Итак, мысль Давида Самойлова за полвека описывает полный круг, завершая, в каком-то смысле, самопознание Абсолюта (то есть она оказывается гегельянской не только по содержанию, но и по форме). От непосредственного единства формы и содержания в рамках государственности (Тезис) через последовательное выделение культуры в автономную сферу, чреватое утратой как формы, так и содержания (Антитезис), к финальному, продуманному единству, уже не скованному рамками государственных или культурных институтов (Синтез). Творение, падение, искупление. Гнозис. М-да, что-то у меня с глазами. Пойду протру.
Марк Харитонов. Стенография конца века: Из дневниковых записей. - М.: Новое литературное обозрение, 2002. - 447 с., ил. Тираж 2000 экз. ISBN 5-86793-175-7
Автор романа "Линии судьбы, или Сундучок Милашевича" (написан в 1980 - 1985; первая Букеровская премия в России, 1992) для своих повседневных записей использовал особую систему стенографии. А потом, после 1995 года, решил их расшифровать. "За пять лет удалось ввести в компьютер записи 1975 - 1999 годов <...> Сокращены они оказались раз в пять, и все равно получилось 85 печатных листов. Всего, значит, было исписано листов 400, и нерасшифрованного осталось еще полстолько. Вот уж действительно - способ существования <...> Возникла теперь мысль о книге "Стенография конца века". Отбирая для нее записи, я решил ориентироваться на тематику преимущественно литературную. Заметки о прочитанном, встречи и разговоры с писателями, литературоведами, философами, культурологами, профессиональные размышления литератора <...> Я убирал едва ли не все, что касалось меня лично, семейной жизни, детей, родителей, убирал житейские зарисовки, встречи и разговоры внелитературные, путевые впечат! ления, хлопоты о заработке - многое". Итог - 28 печатных листов.
Итак, литература. Вот запись 1975 года: "...все духовное должно вырастать из жизни, из быта, из повседневности. Писатель должен иметь детей и зарабатывать на хлеб насущный. Если он из этого извлечет величие, оно будет настоящим. Меня не убеждает бестелесная, вегетарианская, романтическая духовность <...> Возвести реальное бытие в высшую степень - вот задача". Суперлатив, абсолют, - вот истина искусства. Но далее (1977) сообщается, что искусство - это особая "форма существования", как-то связанная с "нетленными ценностями духа". Похоже, главная задача автора (так и подмывает сказать "адепта") - обнаружить все-таки местонахождение Ценностей (тогда это будет "Грааль"). Под ногами они валяются или реют в заоблачных высотах? Так, в записи 1980 года сообщается, что вот складывается такой особый круг однотипно мыслящих людей (Аверинцев, Солженицын, Пиама Гайденко etc), консерваторов, антимодернистов, стремящихся найти опору в вечных ценностях. И тут же, рядышком, автор пи! шет о своем дрейфе в сторону "жесткости" и "реалистичности". "Мы слишком склонны умиляться словам западных писателей о "святой русской литературе". Американцам мы не умиляемся - они о себе рассказали сами без умиления, трезво, жестко, иногда жестоко <...> Не потому ли они сумели наладить реальную жизнь, что сами себя не обманывали разговорами о литературном целомудрии и возвышающем обмане?" "Идеалист", который прямо обращается к Ценностям, тычет пальцем в "суть", - еще не писатель. Настоящий писатель идет к Ценностям через "форму", "пластический образ": "Мне нужно, чтобы говорилось о коровах, а чувствовался Бог".
Поэтому вполне закономерно, что автору близки мысли Мераба Мамардашвили о необходимости формы etc. Вот запись 1983 года: "Жизнь требует формы <...> Для высокоразвитой личности выработка формы связана с поиском истины и подлинности <...> Истина может оказаться страшна и даже запретна; гармония держится на условности, культуре и лжи". Итак, если "культура" - это система общих мест, то "подлинное искусство" занимается тем, что очищает Ценности ("тайна", "неисчерпаемое никаким толкованием") от напластований готовых общеупотребительных смыслов, и делает это с помощью "формы". В 1994 году такая вот косная и плоская "культура" отождествляется с "постмодернизмом": "Я все больше осознаю, как чужды мне новейшие "постмодернисты" (или как их назвать), для которых не существует моральных категорий, иерархии ценностей <...> для которых "сталинское" и "фашистское" искусство - стилевые течения, равноценные с! прочими, вне моральных оценок. Им кажется, что они мыслят абсурдно. Нет, абсурдно мыслю я, вопреки их логике". Настоящая Литература не сводится к "наглядному препарату" и "филологическому материалу". И вот такой Литературы в наши дни (1996) остается все меньше и меньше: "Взаимообслуживание тусовки филологической и тусовки литературной. Филологи сочиняют концепции, термины, литераторы поставляют для них подходящие тексты. Филологи пишут диссертации, статьи, рецензии, создают репутации, литераторы обновляют материал, дают поводы для симпозиумов и возможность денежных поступлений - на всех". О душе забыли. О трансцендентном.
Марсель Райх-Раницкий. Моя жизнь / Пер. с нем. В.Брун-Цехового. - М.: Новое литературное обозрение, 2002. - 522 с. Тираж 2000 экз. 5-86793-176-5
Марсель Райх-Раницкий (1920) - самый влиятельный литературный критик Германии. Таковым он является уже почти 30 лет, с тех пор, как в 1973 году возглавил литературный отдел ежедневной газеты "Франкфуртер Альгемайне" и превратил его в центральный орган немецкой словесности. Автобиография "Моя жизнь" опубликована в 1999 году. В Германии продано более полумиллиона экземпляров, несмотря на высокую цену (почти 50 марок). Хорошая книжка, интересная. Как говаривали в старину, - рекомендуем.
Польский еврей, окончивший берлинскую школу, влюбленный в немецкую литературу ("мое портативное отечество") и немецкую музыку, через всю жизнь пронесший острое двойственное чувство "страха перед немецким варварством" и любви к немецкой культуре. И с юности мечтавший стать литературным критиком. А потому оценивающий все происходящее именно с позиций литературной критики. Так, Третий Рейх - это крушение идеалов немецкой классики. Бог - удачная литературная фигура, сравнимая с Одиссеем или королем Лиром. Среди лейтмотивов своей жизни автор называет, помимо прочего, "страх жить только в литературе". Если бы! Марсель попадает в Варшавское гетто, где "работает" переводчиком документации Юденрата на немецкий язык. И встречает будущую жену, Тосю. Молодые спасаются бегством. Их укрывает польская семья. После освобождения Марсель служит в военной цензуре, затем - инструктором польской разведки (сюда он попал потому, что его рассказы о буднях разведки, почерпнутые из шпионских роман! ов, очень понравились "старшим товарищам"), вступает в компартию (чему также способствовал один из образцов немецкой литературы, восхитивший Марселя, а именно "Манифест" Маркса), едет на два года в Лондон в качестве генерального консула, по возвращении исключается из партии, работает в издательствах, способствуя созданию немецких редакций, затем, лишившись этой работы, становится, собственно, критиком. Кем и продолжает оставаться после бегства на Запад в 1958 году.
Дальше все было как в сказке. Сами прочитаете. Остановлюсь только на одном сюжете: Критик и Писатель. Так, во время беседы с Анной Зегерс, состоявшейся в 1952 году, Марсель с удивлением обнаруживает, что писательница не понимает собственных произведений, что ее высказывания банальны и беспомощны. Но, с другой стороны, это ведь именно она написала такие чудесные романы. Таким образом, большинство писателей понимают в литературе не больше, чем птицы в орнитологии. Критик - орнитолог, Писатель - соловей. Или павлин, если учесть, что многие писатели питают необъяснимую страсть к помпезным инсценировкам с собственным участием. Дружба между автором и критиком возможна только в том случае, если критик никогда не будет писать о книгах этого автора. А иначе недалеко и до убийства (см. с. 409 - 410). Самый распространенный тип Писателя (за редкими счастливыми исключениями) - это чувствительный и тщеславный эгоцентрик, жаждущий безоговорочной похвалы и болезненно зависимый от! признания, воспринимающий любую критику как личное оскорбление. Так что Критик рискует жизнью не поученья Писателя ради, а токмо для Читателя просвещенья и воспитанья.
Евгений Штейнер. Авангард и построение нового человека: Искусство советской детской книги 1920-х годов. - М.: Новое литературное обозрение, 2002. - 251 с., ил. Тираж 1500 экз. ISBN 5-86793-183-8
Вопросы возникают с самого начала. Оказывается, книжка писана в 1989 году, потом автор уехал работать "в университетах Иерусалима, Токио, Москвы, Иокогамы и Нью-Йорка", потом (в прошлом году) перевод книжки вышел "одновременно в Сиэтле и Лондоне", и вот теперь отечественный читатель получил счастливую возможность и т. д. Увы, даже и в 1989 году счастье читателя не протянулось бы дальше названия. Но мы рискнем и перейдем эту опасную черту. Стр. 8: "Основным пафосом, пожалуй, вполне независимо от воли автора явилась идея о том, что передовые художники <...> сознательно (что было чаще) или бессознательно, охотно или вопреки своим человеческим хотениям, соответствовали умонастроению тогдашних руководителей жизни и занимались художественным ее оформлением <...> Мысль эта сама по себе является не бог весть какой неинтеллигибельной, но для <...> интеллигенции ее признание явилось бы и вправду гибельным". Вы правильно сделали, Евгений, что утаили тогда свое в! еликое открытие. Теперь можно. Теперь самое время покончить с кровососами.
Далее предлагается "психоаналитическое" объяснение устойчивого интереса Запада к Авангарду: 1) Буржуазия стремится вступить в инцестуозную связь с Пролетариатом, сыном ее; 2) И заодно отыграть свой Танатос, поскольку Пролетариат по определению суть ее "могильщик". Короче, для западного человека сходить на выставку Малевича, - все равно что ужастик посмотреть. И правда ведь - страшно.
На с. 17 можно обнаружить любопытную ссылку. Оказывается, автор прочитал книжку Бориса Гройса "Стиль Сталин" (1988) лишь в 1992 году. Выходит, в 1989 Евгений полагался лишь на собственную интуицию, когда приходил по сути к тем же выводам. Но в том-то и дело, Евгений, что в вашей книжке нет никаких выводов. Зато в ней очень много иносказаний: "Речь не идет о некоей мине замедленного действия - если уж называть то, что было заложено в культурное сознание народа на первых этапах большого пути миной, то деятелей искусства уместнее назвать бикфордовым шнуром (пожалуй, это будет точнее, чем имевшая хождение формулировка "приводной ремень"). Возгоревшись от искр, возникших от столкновения носившихся в воздухе идей, они (творцы нового мира) сгорали, оставляя после себя родившиеся в дыме и пламени одной шестой мирового пожара символические образы своего времени". Ну как, круто? По-моему, совсем не круто.
Но это еще что. На с. 26 обнаруживаем натуральный хардкор: "По сути дела, авангардисты испытывали нечто вроде Эдипова комплекса по отношению к культурной традиции отцов. Долгое время "старшие" <...> "молодых" отвергали, вынуждая обиженных и фрустрированных объединяться в "Союз молодежи" <...> Застоявшийся и неизбытый юношеский негативизм помимо гипертрофированной воли к разрушению <...> породил инфантильный тип личности. С одной стороны, это сказалось в пристрастии к детским книжкам". А с другой стороны, детские игры авангардистов-инфантилов воспроизводили большие игры партийных пап. И как ведь вы угадали, Евгений, книжку вашу в Америке издать. Ей ведь прямая дорога в Голливуд. "Художник с Комплексами" - есть у них такой раздел. Если этому Художнику попадется натурщица, похожая на матушку, - обязательно убьет. Хотя по логике ему стоило бы предпочесть натурщиков, похожих на батюшку.
Многое проясняется на с. 212. Оказывается, на смену авангардистам пришли "эстетически девственные" выдвиженцы. Получается, что... о, нет!.. какая мерзость!.. и как вам, Евгений, такое в голову только могло прийти!
Отставленные авангардисты отныне не идентифицируют себя с маленькими мальчиками из детских книжек. Теперь они рисуют физкультурниц с их "обильными", "дебелыми", "дубоватыми", "зрело-советскими" телами.
Ну вот, дорогой читатель, я тебя, как говорится, честно предупредил.
В предыдущих выпусках
- Субкоманданте Маркос. Другая революция
- Ноам Хомский. Прибыль на людях
- Морис Бланшо. Пространство литературы
- Петер Козловски. Миф о модерне
- Андрей Ковалев. Критические дни
- Амели Нотомб. Страх и трепет
- Фернандо Аррабаль. Красная мадонна
- Жак Шессе. Исповедь пастора Бюрга
- Сэмюэль Беккет. Мерфи
- Уильям Фолкнер. Пилон
Сводный каталог "Шведской лавки"
Поиск по РЖ
Приглашаем Вас принять участие в дискуссиях РЖ или высказать свое мнение о журнале в целом в "Книге отзывов"
© Русский Журнал. Перепечатка только по согласованию с редакцией. Подписывайтесь на регулярное получение материалов Русского Журнала по e-mail.
Пишите в Русский Журнал.
| http://subscribe.ru/
E-mail: ask@subscribe.ru |
Отписаться
Убрать рекламу |
| В избранное | ||
