Читаем с нами. Книги о бизнесе

  Все выпуски  

Читаем с нами. Книжное обозрение.


Злобный Ых

Александр Абрамов, Сергей Абрамов "Всадники ниоткуда"

Они пришли не в блеске пламени дюз космических кораблей и даже не на борту бесшумных летающих тарелок. Они пришли не для контакта с человечеством. Они вообще не подозревали о существовании людей, и все, что их интересовало - это лед полярных шапок. Розовые облака, чередой перемещающиеся по небу, как масло режущие лед и уносящие в космос его исполинские штабели, они походили на караваны всадников. Всадников, появляющихся ниоткуда и исчезающих в никуда.

Но оказаться на Земле и не встретиться с людьми невозможно. Даже в Антарктиде существуют станции гляциологов, в небе летают самолеты, а по ледникам ползают бегемоты-вездеходы. Люди не знают, что делать с облаками, но и облака не знают, что делать с людьми. И у облаков есть возможности, недоступные людям. Розовый туман окутывает окрестности, и возникают двойники - людей, вещей, машин и даже целых поселений. Эти двойники неотличимы от оригинала, но и они появляются из ниоткуда и исчезают в никуда. А перед исчезновением, бывает, человек успевают поговорить с самим собой.

Что им надо? И какой цели служит огромная светящаяся конструкция в освобожденной от льда Гренландии? Зачем облакам моделировать внутри нее невообразимую смесь Нью-Йорка, Парижа и кучи других городов? Кто-то вещает о наступающем апокалипсисе, кто-то призывает ударить по пришельцам прежде, чем они уничтожат человечество, кто-то выступает на конгрессах... А кому-то везет (или не везет) по-настоящему: оказаться среди людей, потерявших память, но успешно установивших полицейскую диктатуру, не так-то сладко...

Задумка трилогии очень неплоха. Контакт с чужой цивилизацией, абсолютно не понятной людям, и которая сама не понимает людей, а потому моделирует их общество в изолированной искусственной реальности - это могло бы стать основой для выдающегося произведения. К сожалению, до уровня "Соляриса" тексты даже близко не поднимаются. Если первый роман еще является научной фантастикой в чистом виде, то второй и третий уже откровенно скатываются в приключенчество. Психологическая интрига лишь пунктирно намечена и не играет никакой решающей роли. Причем приключенчество в текстах - с отчетливым налетом советской идеологии: хорошие коммунисты, плохие (или просто неразумные) капиталисты, самый прогрессивный в мире рабочий класс, героические подпольщики, дающие прикурить фашистам, и так далее. Присутствие подобных пропагандистских элементов, вероятно, в свое время являлось необходимым условием для выхода романов в свет - только Стругацким, пожалуй, и удалось избежать этого камня на шее, да и то дорогой ценой. И пропаганда в романах попадается достаточно редко, так что глаз почти не режет. Поэтому данную трилогию (или как минимум первый роман) вполне можно рекомендовать к прочтению любителям добротной НФ советского образца.

Жанр: НФ
Оценка (0-10): 7
Ссылка: Мошков
Приблизительный объем чистого текста: 395 + 580 + 308 = 1283 kb




Цитаты:

А что, собственно, было?

Наш реактивный лайнер летел с ледяного аэродрома Мирного к берегам Южной Африки. Под нами клубилась облачная белесая муть, похожая на снежное поле близ узловой железнодорожной станции: снег, заштрихованный паровозной копотью. Иногда облака расходились, муть прорывалась окнами, и в окнах глубоко-глубоко внизу открывалась стальная доска океана.

В кабине собрались все привыкшие друг к другу за зиму - геологи, летчики, гляциологи, астрономы, аэрологи. Из гостей присутствовали только несколько газетных корреспондентов, но о том, что они гости, скоро забыли, да и сами гости постепенно растворились в однородней среде вчерашних зимовщиков. Говорили, конечно, о розовых "облаках", но не серьезно, по-домашнему, с подкусом и шуточками, - словом, шел привычный веселый каюткомпанейский треп.

Розовые "бумеранги" появились неожиданно на облачной белесой дорожке, подскакивая и зарываясь в ней, как всадники в ковыльной степи. Тогда и родилось сравнение со всадниками, хотя сравнивать их, конечно, можно было с чем угодно: форму свою, как я уже видел, они меняли мгновенно, часто и по неведомым нам причинам. Так произошло и на этот раз. Шесть или семь из них - уже не помню точно - поднялись нам навстречу, растеклись розовыми блинами, потемнели и обвили самолет непроницаемым багровым коконом. К чести нашего пилота, он не дрогнул, а продолжал вести самолет, как будто бы ничего не случилось: в коконе так в коконе!

В кабине наступила зловещая тишина. Все ждали чего-то, опасливо переглядываясь и не решаясь заговорить. Красный туман уже просачивался сквозь стены. Как это происходило, никто не понимал. Казалось, для него не было материальных препятствий или он сам был нематериальным, иллюзорным, существовавшим только в нашем воображении. Но вскоре он заполнил кабину, и только странные багровые затемнения выдавали сидевших впереди и позади меня пассажиров. "Вы что-нибудь понимаете?" - спросил меня голос Лисовского, сидевшего через проход от меня. "А вам не кажется, что кто-то заглядывает вам в мозг, просматривает вас насквозь?" - ответил я вопросом на вопрос. Он помолчал, должно быть соображая, не сошел ли я с ума от страха, потом проговорил, запинаясь: "Н-нет, не кажется, а что?" - "Просто туман, ничего не кажется", - сказал кто-то рядом. И мне не казалось. То, что происходило в самолете, ничуть не напоминало по ощущениям случившееся в снегоходе и в палатке. В первом случае кто-то или что-то просматривало, неощутимо прощупывало меня, словно подсчитывая и определяя порядок расположения частиц, образующих мою биосущность, и таким образом создавая мою будущую модель, во втором - процесс остановился на полпути, словно создатель модели понял, что по моему образцу модель была уже создана раньше. А сейчас меня окружал просто разлитый в кабине туман, как подкрашенный кармином воздух, непрозрачный, как мутная вода в банке, не холодный и не теплый, не режущий глаза и не щекочущий ноздри - неощутимый. Он обтекал меня, казалось совсем не касаясь кожи, и понемногу таял или выветривался. Скоро стали видны руки, одежда, обивка кресел и сидевшие рядом. Я услышал позади чей-то вопрос: "Сколько прошло? Вы не засекли время?" - "Нет, не засек, не знаю". Я тоже не знал, может быть, три, может быть, десять минут.

И тут мы увидели нечто еще более странное. Попробуйте прищуриться, сильно сжимая веки, и вам покажется, что предмет, на который вы смотрите, начинает двоиться: от него как бы отделяется копия и уплывает куда-то в сторону. То же произошло и со всей обстановкой самолета, со всем тем, что было в поле нашего зрения. Я не смутно, а вполне отчетливо видел - а потом узнал, что и каждый видел, - как от нашей кабины со всем ее содержимым начал отделяться ее дубликат с полом, окнами, креслами и пассажирами, отделился, поднялся на полметра и поплыл в сторону. Я увидел себя самого, Тольку с гитарой, Лисовского, увидел, как Лисовский попытался схватить свое уплывающее повторение - и схватил только воздух; увидел уже не внутренность нашей кабины, а ее наружную стенку и то, как эта стенка прошла сквозь действительную стенку, как последовало за ней крыло, скользнувшее сквозь нас, как гигантская тень самолета, и как все это исчезло, словно испарилось в воздухе. И все-таки не исчезло, не испарилось. Мы бросились к окнам и увидели такой же самолет, летевший рядом, абсолютно точную, словно серийную копию, и при этом совсем не иллюзорную, потому что оказавшийся расторопнее всех Лисовский все-таки успел сделать снимок, а на снимке этом, впоследствии повсюду опубликованном, был четко зафиксирован дубликат нашего воздушного лайнера, снятый с десятиметрового расстояния в воздухе.

К сожалению, то, что произошло позже, никто снять не успел. У Лисовского кончилась пленка, а я вспомнил о камере слишком поздно, да к тому же она была в футляре и подготовить ее к съемке я бы все равно не успел, настолько быстро, почти молниеносно, завершилось это воздушное чудо. Именно чудо: создателей его мы даже не видели. Просто в воздухе вокруг самолета-двойника возник знакомый малиновый кокон, вытянулся, побагровел, из багрового превратился в лиловый и растаял. Ничего не осталось - ни самолета, ни кокона. Только клубилась внизу по-прежнему облачная белая муть.

Помню, из пилотской кабины вышел наш шеф-пилот и робко спросил: "Может быть, кто из товарищей объяснит нам, что случилось?" Никто не отозвался, шеф подождал, потом сказал с обидной для нас усмешкой: "Что же получается, товарищи ученые? Необъяснимый феномен? Чудо? Чудес-то ведь не бывает". - "Значит, бывает", - ответил кто-то. Все засмеялись. Тогда спросил Лисовский: "Может быть, товарищ Зернов объяснит?" - "Я не Бог и не дельфийский оракул, - буркнул в ответ Зернов. - "Облака" создали самолет-двойник - все видели. А как и зачем, я знаю не больше вас". - "Значит, так и написать?" - съязвил Лисовский. "Так и напишите", - отрезал Зернов и замолчал.

Заговорил он со мной об этом после посадки в Карачи, когда нам обоим удалось пробиться сквозь толпу встречавших самолет журналистов: оказывается, наш радист еще в пути послал радиограмму о происшедшем. Пока газетчики с фото- и кинокамерами атаковали команду самолета, мы с Зерновым незаметно проскользнули в ресторанный буфет и с наслаждением заказали прохладительное. Помню, я о чем-то спросил его, он не ответил. Потом, словно отвечая не мне, а каким-то тревожившим его думам, сказал:

- Другой метод моделирования. Совершенно другой.

- Вы о "всадниках"? - спросил я.

- Привилось словечко, - усмехнулся он. - Повсюду привьется. И у нас, и на Западе - вот увидите. А смоделировано было все по-другому, - прибавил он.

Я не понял:

- Самолет?

- Не думаю. Самолет, наверное, смоделировали полностью. И тем же способом. Сначала нематериально, иллюзорно, потом вещественно - вся атомная структура в точности. А людей - по-другому: только внешняя форма, оболочка, функция пассажира. Что делает пассажир? Сидит в кресле, смотрит в окно, пьет боржом, листает книгу. Едва ли воссоздавалась психическая жизнь человека во всей ее сложности. Да это и не нужно. Требовалась живая, действующая модель самолета с живыми, действующими пассажирами. Впрочем, это только предположение.

- Зачем же было уничтожать эту модель?

- А зачем уничтожать двойников? - спросил он в ответ. - Помните прощание моего близнеца? Я до сих пор этого забыть не могу.

Он замолчал и перестал отвечать на вопросы. Только по выходе из ресторана, когда мы прошли мимо Лисовского, окруженного по меньшей мере десятком иностранных корреспондентов, Зернов засмеялся и сказал:

- Обязательно подкинет им "всадников". А те подхватят. И Апокалипсис приплетут. Будет и конь бледный, и конь вороной, и всадники, смерть несущие, - все будет. Читали Библию? Нет? Тогда прочтите и сравните, когда время придет.




Около часу продолжалась наша скачка, к счастью не изобиловавшая препятствиями, кроме огромных валунов у дороги - остатков когда-то расчищенных осыпей. Задержала нас невысокая, в полтора человеческих роста, белая каменная стена, огибавшая лес или парк на протяжении нескольких километров, потому что конца ее мы не видели. Здесь, где стена поворачивала на север от моря, поджидал нас человек в таком же маскарадном костюме из когда-то зеленого бархата, в поношенных, как и у моих спутников, рыжих ботфортах и в шляпе без перьев, но с большой, ярко начищенной медной пряжкой. Правая рука его лежала на перевязи из какого-то тряпья, может быть старой рубахи, а один глаз был закрыт узкой черной повязкой. Что-то знакомое показалось мне в этом лице, но заинтересовало меня не лицо, а, шпага, висевшая у пояса. Из какого века выскочил этот д'Артаньян, впрочем больше похожий на огородное пугало, чем на любимого героя нашего детства и отрочества.

Всадники спешились и стащили Зернова с лошади. Он даже стоять не мог и ничком упал в траву у дороги. Я хотел было помочь ему, но меня предупредил одноглазый.

- Встаньте, - сказал он Зернову. - Можете встать?

- Не могу, - простонал Зернов.

- Что же мне с вами делать? - задумчиво спросил одноглазый и повернулся ко мне. - Я где-то вас видел.

И тут я узнал его. Это был Монжюссо, собеседник итальянского кинорежиссера за ресторанным табльдотом, Монжюссо, рапирист и шпажист, олимпийский чемпион и первая шпага Франции.

- Где вы подобрали их? - спросил он у черноусого.

- На дороге. Не те?

- А вы не видите? Что же мне с ними делать? - повторил он недоуменно. - С ними я уже не Бонвиль.

Красное облако вспенилось на дороге. Из пены показалась сначала голова, а за ней черная шелковая пижама. Я узнал режиссера Каррези.

- Вы Бонвиль, а не Монжюссо, - сказал он; углы губ его и впалые щеки при этом отчаянно дергались. - Вы человек из другого века. Ясно?

- У меня своя память, - возразил одноглазый.

- Так погасите ее. Отключитесь. Забудьте обо всем, что не имеет отношения к фильму.

- А они имеют отношение к фильму? - Одноглазый покосился в мою сторону. - Вы предусмотрели их?

- Нет, конечно. Это чужая воля. Я бессилен изъять их. Но вы, Бонвиль, можете.

- Как?

- Как бальзаковский герой, свободно творящий сюжет. Моя мысль только направляет вас. Вы хозяин сюжетной ситуации. Бонвиль - смертельный враг Савари, это для вас сейчас определяет все. Только помните: без правой руки!

- Как левшу меня даже не допустят к конкурсу.

- Как левшу Монжюссо и в наше время. Как левша Бонвиль, живущий в другом времени, будет драться левой рукой.

- Как школьник.

- Как тигр.

Облако снова вспенилось, заглотало режиссера и растаяло. Бонвиль повернулся к спешившимся всадникам.

- Перекиньте его через стену. - Он указал кивком на лежащего позади Зернова. - Пусть Савари сам выхаживает его.

- Стойте! - крикнул я.

Но острие шпаги Бонвиля уткнулось мне в грудь.

- Позаботьтесь о себе, - назидательно произнес он.

А Зернов, даже не вскрикнув, уже перелетел через стену.

- Убийца, - сказал я.

- Ничего ему не сделается, - усмехнулся Бонвиль, - там трава по пояс. Отлежится и встанет. А мы не будем зря терять времени. Защищайтесь. - Он поднял шпагу.

- Против вас? Смешно.

- Почему?

- Вы же Монжюссо. Чемпион Франции.

- Вы ошибаетесь. Я Бонвиль.

- Не пытайтесь меня обмануть. Я слышал ваш разговор с режиссером.

- С кем? - не понял он.

Я смотрел ему прямо в глаза. Он не играл роли, он действительно не понимал.

- Вам показалось.

Бесполезно было спорить: передо мной стоял оборотень, лишенный собственной памяти. За него думал режиссер.

- Защищайтесь, - строго повторил он.

Я демонстративно повернулся к нему спиной:

- С какой стати? И не подумаю.

Острие шпаги тотчас же вонзилось мне в спину. Неглубоко, чуть-чуть, только проткнув пиджак, но я почувствовал укол. И главное, ни минуты не сомневался, что шпага проткнет меня, нажми он сильнее. Не знаю, как поступил бы на моем месте кто-нибудь другой, но самоубийство меня не привлекало. Драться с Монжюссо было тоже самоубийством, но ведь шпагу обнажил не Монжюссо, а левша Бонвиль. Сколько я выстою против него? Минуту, две? А вдруг больше? Чем черт не шутит.

- Будете защищаться? - еще раз повторил он.

- У меня нет оружия.

- Капитан, вашу шпагу! - крикнул он.

Черноусый, стоявший поодаль, бросил мне свою шпагу. Я поймал ее за рукоятку.

- Хорошо, - похвалил Бонвиль.

Шпага была легкой и острой, как игла. Привычного для меня пуандаре - наконечника, прикрывающего обычно острие спортивного оружия, - на ней не было. Но кисть руки прикрывалась знакомой мне отшлифованной сферической гардой. Рукоять тоже была удобной; я взмахнул клинком и услышал свист в воздухе, памятный мне по фехтовальной дорожке.

- Л'атак де друа, - сказал Бонвиль.




Архив рассылки доступен здесь или здесь.

Хотите опубликовать свою рецензию? Пришлите ее редактору (в поле Subject укажите "Читаем с нами").




В избранное