Все выпуски  

Служба Рассылок Городского Кота


Служба Рассылок Городского Кота
Мировая экономика: глобальные тенденции развития

 

спецвыпуск (часть II)
 

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ В.ИНОЗЕМЦЕВА "РАСКОЛОТАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ"
 
ПРОДОЛЖЕНИЕ (НАЧАЛО В ПРЕДЫДУЩЕМ ПИСЬМЕ)
 

На грани катастрофы
 
Специфика начавшегося в 1973 году кризиса полностью прояснилась тогда, когда стало очевидно, что экономическое оживление, столь естественное после кризиса, оказалось несбывшейся мечтой. В конце 1974 года индекс Доу-Джонса оставался ниже, чем за пятнадцать (!) лет до этого, в середине 1959-го; в течение всего периода с 1974 по 1978 год вложения в ценные бумаги федерального казначейства приносили инвесторам только убытки. Финансовая система была дезорганизована: если за пять лет администрации президента Л.Джонсона суммарный дефицит составил около 44,8 миллиарда долларов, а за шесть лет правления президента Р.Никсона - 67,0 миллиарда долларов, то всего за два года пребывания на посту Дж.Форда он превысил 126,9 миллиарда долларов, а за четыре года, проведенных в Белом доме Дж. Картером, составил 226,9 миллиарда. При этом темпы экономического роста балансировали вблизи нулевой отметки. Даже некоторое ослабление кризиса в Японии и Германии (где темпы роста в 1973-1975 годах снизились с 10,5 до 3,4 и с 3,7 до 1,6 процента в год соответственно) не принесло облегчения США, так как сопровождалось укреплением марки и иены против доллара, терявшего стабильность на мировых рынках. Инфляция, сначала несколько снизившаяся (до 6,9 процента в 1975 году и 4,9 процента - в 1976-м), не прекращалась даже в условиях рецессии, что получило у экономистов название стагфляции, а затем начала вновь набирать прежний темп, поднявшись до 6,7 процента в 1977-м, 9 процентов в 1978-м годах и достигнув в марте 1979 года 10,09 процента в годовом исчислении.
 
Наблюдая за вызванным их собственными же действиями обесценением доллара, нефтеэкспортеры пошли еще дальше. Уже 1 июля 1980 года цена на нефть достигла рекордных 34,72 доллара за баррель (для сравнения заметим, что в сегодняшних ценах это составило бы более 60 долларов за баррель, в то время как в начале 1999 года цена порой опускалась до 10,2 доллара за баррель). Безостановочно росли цены и на другие виды базовых сырьевых товаров: между 1975 и 1980 годами цены на тонну каменного угля выросли с 38,5 до 45,3 доллара, железной руды - с 22,8 до 28,1 доллара, древесины - с 61,8 до 137 доллара, меди - с 1320 до 2200 долларов, никеля - с 4560 до 6500 долларов, а олова - с 6860 до 16750 долларов. Наиболее впечатляющей оставалась динамика цен на золото и серебро: с 1975 по 1980 год серебро подорожало (из расчета за 10 граммов) с 1,42 до 6,62, а золото - с 56,8 до 214,4 доллара. Цены росли даже несмотря на крайне высокие уровни добычи полезных ископаемых (так, в предшествовавшие кризису относительно "спокойные" 60-е объем поставленной на рынок нефти превысил масштабы ее добычи за все годы ее промышленной разработки).
 
Переломить тенденцию американская администрация и большинство социал-демократических правительств Западной Европы попытались за счет усиления государственного вмешательства в экономику. Вторая половина 70-х годов ознаменовалась небывалым для США ростом расходов федерального правительства (со 118,4 до 576,6 миллиарда долларов между 1965 и 1980 годами, что, соответственно, составляло чуть более 17 и несколько менее 22 процентов ВНП). Как следствие, максимальная ставка налогов, которые уплачивала средняя американская семья, выросла между 1965 и 1980 годами с 22 до 43 процентов ее доходов, а семья, получавшая доход в два раза выше среднего уровня, должна была платить налог в 54 процента. В аналогичной пропорции выросли и налоговые платежи, взимавшиеся в пользу властей штатов и округов. Параллельно нарастающим темпом (на 4,5-9 процентов в год) шло увеличение денежной массы. Период с 1971 по 1979 год специалисты совершенно справедливо называют "худшим этапом в истории американской денежной политики, начиная с 30-х годов".
 
Между тем попытка исправить положение за счет регулирования процентной ставки без радикального изменения бюджетной и налоговой политики не принесла существенных результатов. Хотя новое руководство ФРС во главе с П.Уолкером к началу 1980 года подняло дисконтную ставку до 13 процентов, величину обязательных банковских резервов на 8 процентов и прибегло к резким ограничениям потребительского кредитования, инфляция составила в январе и феврале 1980 года 17 процентов в годовом исчислении. При этом растущие цены на сырье, высокие налоги и резко сократившийся потребительский спрос воплотились в беспрецедентном снижении корпоративных доходов (прибыли General Motors упали на 87 процентов, a Ford впервые с 1930 года объявила об убытках). Только за один 1980 год абсолютное снижение инвестиций превысило 8,3 миллиарда долларов. Рост цен на потребительские товары по сравнению с повышением котировок на фондовом рынке был столь значительным, что инвестор, вложивший средства в 1960 году в акции компаний, входящих в Standard & Poor 500, мог продать их в 1980-м с номинальной прибылью в 35 процентов, однако полученные деньги обладали в два раза меньшей покупательной способностью, чем вложенные двадцать лет назад. Уровень безработицы к 1980 году превысил отметку в 7 процентов трудоспособного населения. Конец 70-х годов стал одним из самых драматических периодов в истории западных стран. Главная опасность в то время исходила не от военно-стратегической мощи СССР (а также его союзников), незадолго до этого фактически заставившего США вывести свои войска из Вьетнама и вторгшегося в 1979 году в Афганистан, и не от набиравших силу фундаменталистских режимов, подобных иранскому, а от самого несовершенства индустриальной системы, требующей для своего развития все большего количества ресурсов и сырья. Ее зависимость от внешних рынков оказалась столь существенной, что уже в 1974 году лидеры "третьего мира" вполне серьезным образом поставили на заседании Генеральной ассамблеи ООН вопрос об установлении так называемого Нового международного экономического порядка, основные принципы организации которого сегодня не могут восприниматься без значительной доли иронии. Фактически в ультимативной форме западным странам предлагалось присоединиться к серии специально разработанных торговых соглашений, определявших цены на большинство основных природных ресурсов, отказаться в одностороннем порядке от подавляющего большинства тарифных ограничений на импорт продукции из развивающихся стран, а также изменить патентное законодательство таким образом, который сделал бы передачу современных технологий развивающимся странам максимально дешевой.
 
Выход из создавшейся ситуации не мог быть традиционным. Потенциал прежних методов регулирования экономики был исчерпан, как был исчерпан и потенциал индустриальной системы в целом. Манипулирование величиной процентных ставок не могло привести к реальному облегчению, как не вели к нему и активные разработки развитыми странами собственных источников энергоносителей - в Техасе и на шельфе Северного моря. Гораздо более существенными стали два обстоятельства: с одной стороны, получила политическое признание новая стратегия, основанная на ослаблении государственного вмешательства в экономику и поощрении инвестиций в высокотехнологичные отрасли; с другой, первый шок уже начал давать эффект, и в 1979 году спрос на нефть обнаружил фактически ту же степень эластичности, что и спрос на большинство потребительских товаров. В начале 80-х стало ясно, что западная экономическая система способна измениться, а значит и выжить в новых сложных условиях. И, хотя до триумфального возвышения западных экономик над всеми остальными субъектами мирохозяйственной системы оставались еще долгие годы, первая волна кризиса была преодолена.
 

Некоторые уроки
 
События конца 60-х - начала 80-х годов можно определить как первый системный кризис индустриального хозяйства. При этом, однако, следует иметь в виду три обстоятельства. Во-первых, собственно индустриальная составляющая экономики развитых стран не только не была разрушена, но и сохранилась фактически в неизменном виде: доля промышленного производства на протяжении всего периода оставалась относительно стабильной, а технологический прогресс также исходил в первую очередь из потребностей промышленного сектора. Вторым важным моментом стала деформация традиционной трехсекторной модели экономики: в новых условиях третичный сектор обрел доминирующую роль, тогда как отрасли первичного начали утрачивать свое значение. В-третьих, к началу 80-х годов в хозяйственной структуре развитых западных держав стали явно различимы очертания возникающего четвертичного сектора, представленного высокотехнологичными отраслями и производящего информацию и знания. Таким образом, первый системный кризис индустриального типа хозяйства фактически подвел черту под историей первичного сектора экономики и открыл дорогу развитию четвертичного.
 
Насыщенность данного периода драматическими событиями, важнейшими из которых оказались два "нефтяных шока", была обусловлена самой логикой социального прогресса второй половины XX века. В 70-е годы развивающиеся страны, ощущая, что их возможности для маневрирования в новой хозяйственной среде стремительно сокращаются, предприняли попытку грубого "силового" воздействия на формирующийся постиндустриальный мир в тот момент, когда ему, казалось бы, нечего было противопоставить этой атаке. Следует особо подчеркнуть, что такое противостояние, как бы парадоксально ни звучало это утверждение, было, пожалуй, последним актом борьбы относительно равных по своему значению сил на мировой экономической арене. Меры, предпринятые поставщиками природных ресурсов, были весьма эффективными и достигли цели: на протяжении без малого целого десятилетия западные страны безропотно платили по возросшим счетам "третьего мира".
 
Однако попытка поставить на колени постиндустриальную цивилизацию была обречена на провал, причем не только в силу общепризнанных причин, но и по соображениям гораздо более общего характера. Внутренние закономерности социального прогресса предопределяли то, что креативные силы объективно должны были выйти из данного противостояния более мощными, тогда как паразитирующие на естественных монополиях обречены были оказаться более слабыми и зависимыми при любом сценарии развития событий. Пренебрежение этим обстоятельством дорого обошлось государствам "третьего мира", как тем, кто однозначно сориентировался на эксплуатацию своих природных богатств, так и тем, кто принял на вооружение идею ускоренной индустриализации на основе импортированных технологий.
 
В первом случае экспортеры сырья считали возможным бесконечно долго получать естественную ренту, в силу чего приток валютных поступлений сопровождался неконтролируемым ростом импорта товаров из западных стран. Только с 1980 по 1982 год превышение импорта над экспортом в торговом балансе 40 наиболее отсталых аграрных стран выросло с 6,5 до 34,7 миллиарда долларов. В этой ситуации их правительства вынуждены были активно привлекать кредиты западных банков, и если в 1974 году общий объем внешнего долга развивающихся стран составлял 135 миллиардов долларов, то к 1981 году он достиг 751 миллиарда. Постиндустриальный мир, боровшийся с внутренним кризисом, одним только этим устранил возможность излишне радикального давления на него со стороны экспортеров сырья. По мере осознания этого обстоятельства, а также в силу сокращения спроса на природные ресурсы, алармистские настроения в западных странах стали проходить, а безнадежное положение государств "третьего мира" - становиться все более очевидным. На этом примере мы видим, что страны, специализирующиеся на производстве продукции первичного сектора, однозначно оказываются в подчиненном положении по отношению к тем, в экономике которых доминирует сектор третичный.
 
Во втором случае были заложены основы для следующего акта исторической драмы. Возникло новое противостояние, одной из сторон которого оказались те государства (главным образом в Юго-Восточной Азии), которые достаточно успешно осуществили индустриализацию, тогда как другой остались постиндустриальные державы. Положение первых могло казаться более предпочтительным, нежели то, в котором находились поставщики сырьевых ресурсов, однако это было иллюзией. Противоборство развитых стран с новыми индустриальными государствами было, при всей его болезненности для постиндустриального мира, гораздо менее опасным для него, нежели серия ударов со стороны экспортеров природных ресурсов. Очевидно, что Запад не мог обходиться без энергоносителей и сырья, производство которых не требовало при этом сколь-либо уникального технологического обеспечения. Напротив, экономика новых индустриальных государств не только создавалась на основе применения западных технологий и патентов, но и обладала правом на существование лишь до тех пор, пока постиндустриальный мир проявлял интерес к производимым в массовом масштабе потребительским товарам. Поэтому осуществление "догоняющего" развития оставалось в этом случае принципиально невозможным.
 
Таким образом, как только победа западного мира в противостоянии с поставщиками ресурсов стала очевидной, перспектива его полного доминирования в мире также не могла подвергаться сомнению; отрицание ее могло исходить лишь от самодовольных лидеров развивавшихся "на коротком поводке" новых индустриальных стран. Отсюда следует и понимание природы второго системного кризиса индустриального типа хозяйства: он порождается формированием в западном мире в качестве основного уже не третичного, а четвертичного сектора хозяйства, а "жертвой" этого процесса окажется, соответственно, не первичный сектор, то есть добывающая промышленность и сельское хозяйство, а вторичный, то есть само индустриальное производство как таковое. Поэтому второй системный кризис индустриального типа хозяйства явится в то же самое время и кризисом индустриального типа хозяйства в целом, знаменуя собой начало эпохи полного доминирования постиндустриальной цивилизации в планетарном масштабе. Однако мы не будем забегать вперед и обратимся более подробно ко второму периоду становления постиндустриальной системы, основным содержанием которого стала внутренняя структурная перестройка экономики великих держав и сдерживание наступления новых индустриальных стран на мировые рынки промышленных товаров.
 

Предпосылки возрождения
 

Анализируя послевоенную эпоху, следует признать, что 80-е годы являются периодом, наиболее радикально изменившим облик современной цивилизации. За это короткое время произошло множество событий, определивших динамику развития тех или иных социальных и политических процессов на много лет вперед. Среди них можно отметить начало перестройки в СССР и последовавший крах коммунизма, завершение формирования Европейского союза и резкий упадок влияния развивающихся стран, но какими бы значимыми ни остались эти перемены в памяти человечества, все они стали следствием важнейшего процесса, под знаком которого прошли 80-е годы, - формирования постиндустриального общества как целостной и самодостаточной системы.
 
Именно в этот период в большинстве постиндустриальных стран было закреплено фактическое устранение первичного сектора из числа значимых компонент национальной экономики. К началу 80-х годов доля добывающей промышленности в ВВП Соединенных Штатов составляла около 2,6 процента, в Германии - 1,1 процента, во Франции и Японии - 0,8 и 0,6 процента соответственно. В аграрном секторе создавалось менее 3 процентов американского ВВП и находило себе применение не более 2,7 процента совокупной рабочей силы. Данные процессы базировались прежде всего на более эффективном использовании ресурсов (только между 1970 и 1983 годами энергоемкость промышленной продукции снизилась в США на 39 процентов, в Японии - на 40,3, а в Великобритании - на 45,2 процента) и резком росте производительности в добывающей промышленности и аграрном секторе (если в 1900 году американский фермер тратил на производство ста бушелей зерна 147 часов труда, то сегодня это требует лишь трех человеко-часов).
 
К этому же времени относится стабилизация и начало снижения доли вторичного (индустриального) сектора как в производимом валовом национальном продукте, так и в общей занятости. Если в 1975 году создаваемая в промышленности доля ВНП составляла в США 33,2 процента, в Великобритании - 28,4, в Германии - 38,0 и во Франции - 30,2 процента, то в начале 90-х годов она колебалась в США между 22,7 и 21,3 процента, а в странах ЕС - на уровне около 20 процентов. Еще более впечатляющим было сокращение индустриальной занятости. С 1972 года в Германии, с 1975-го во Франции и с конца 70-х в США началось ее снижение в абсолютном выражении. В результате доля занятых в обрабатывающей промышленности США снизилась к концу 80-х до 18 процентов трудоспособного населения, оставаясь несколько выше - на уровне около 24 процентов - в странах Европейского союза. Для большинства развитых стран в начале 90-х средняя производительность труда в обрабатывающей промышленности была в пять-шесть раз выше, чем в 1950 году.
 
Фундаментальной основой отмеченных перемен стал прогресс в области науки и технологий. Занятость в информационном секторе в США возросла с 30,6 процента в 1950 году до 48,3 проценту в 1991-м, а ее отношение к занятости в промышленности - с 0,44 до 0,93. Резко сократилось число работников, занятых непосредственно материальной производственной деятельностью (engaged directly in manufacturing operations): данные по США для начала 80-х годов составляют около 12 процентов, а для начала 90-х - менее 10 процентов. Понятие "информационного общества", введенное в научный оборот в начале 60-х годов, стало фактически общепринятым обозначением сложившейся в западном мире социальной реальности.
 
Таким образом, все необходимые предпосылки для быстрого формирования постиндустриальной системы имелись в наличии; между тем кризисные явления середины и второй половины 70-х годов серьезно нарушили внутреннюю сбалансированность как экономик западных стран, так и мирового хозяйства в целом. Именно поэтому в большинстве постиндустриальных держав приоритеты хозяйственной политики 80-х оказались сосредоточены вокруг решения насущных экономических проблем.
 

"Рейганомика" и ее позитивные результаты
 

Действия, предпринятые американской администрацией, пришедшей к власти по итогам выборов 1980 года, основывались на осознании приоритета технологического прорыва и активизации инвестиционной активности перед решением проблем государственного долга и социальной защиты населения. Хотя абсолютные цифры американских заимствований поражали воображение, галопирующая инфляция поддерживала их стабильное отношение к объему ВНП, а в 1974-1975 и 1978-1980 годах даже снижала его. Поэтому было признано возможным почти в четыре раза (с 1,55 до 6,2 процента) увеличить к 1983 году отношение бюджетного дефицита к ВНП, хотя это и довело его суммарное значение за два срока пребывания Р.Рейгана у власти до 1,7 триллиона долларов.
 
Причиной столь быстрого роста дефицита стала призванная возродить инвестиционную активность налоговая реформа. К тому моменту налоги изымали неоправданно большую часть доходов населения, а рост налогов на корпорации в условиях кризиса привел к фактически полному отказу предпринимателей от новых инвестиционных проектов. Проведенная в два этапа, с 1981 по 1984 год, рейгановская налоговая реформа стала одним из наиболее противоречивых реформ в новейшей американской истории. С 1 июля 1981 года налоги на личные доходы были заметно снижены (максимальная ставка налогообложения упала с 70,5 до 50 процентов), что обеспечило населению сохранение почти 27 процентов средств, уплаченных им в виде налогов в 1980-1981 финансовом году. Снижение налогов на прибыли корпораций сэкономило средства, эквивалентные 58 процентам всех затрат на техническое перевооружение промышленности США в первой половине 80-х, и это вызвало экономический бум, определявший ведущее положение Соединенных Штатов в мире на протяжении целого десятилетия. При этом резко выросли налоги на менее обеспеченные слои населения, а также снизились отчисления на социальное страхование; следствием стали высокие темпы роста имущественного неравенства. Между тем в результате совокупные налоговые поступления в федеральный бюджет между 1980 и 1988 годами выросли на 76 процентов, хотя бюджетные траты по-прежнему росли быстрее доходов.
 
Другим направлением реформы стал отказ от поддержания искусственно низкой процентной ставки, якобы стимулировавшей инвестиции. Немедленно после прихода к власти новой администрации руководство ФРС всего за два месяца подняло базовую процентную ставку на 600 пунктов и продолжало удерживать ее на этом уровне, несмотря на общее ухудшение экономической конъюнктуры в 1981-1982 годах. Эту составную часть рейгановского эксперимента следовало бы назвать наиболее опасной, так как именно она порождала беспрецедентное социальное и экономическое напряжение в стране. Фактически был взят курс на истребление малоэффективных производств и обеспечение выживания сильнейших. Для обеспечения давления на рынок ФРС в 1981 и 1982 годах вплотную приблизила официальную процентную ставку к уровню в 20 процентов годовых, то есть почти на 400 пунктов выше текущей доходности, приносимой облигациями федерального казначейства. К сентябрю 1982 года инфляция снизилась с 9 до 4,5 процента в годовом исчислении. Продолжая в 1983-1984 годах удерживать ставку на уровне не ниже 14 процентов годовых, ФРС обеспечивала доходность вложений в долгосрочные государственные обязательства на уровне 8,1-8,2 процента, что было почти в 30 (!) раз выше усредненного показателя второй половины 70-х.
 
Можно по-разному относиться к тому, был ли избранный правительством курс оптимальным. Безусловно, предпринятые администрацией меры углубили рецессию 1980-1982 годов, сделав ее одной из наиболее тяжелых за последние десятилетия. Однако к 1986 году налоговые поступления достигли докризисного уровня по отношению к ВНП, а инфляция составляла менее трети тех значений, которыми она характеризовалась в 1979-1981 годах. Таким образом, ценой перенапряжения государственных финансов и резкого увеличения дефицита бюджета были решены две важнейшие проблемы, характеризовавшие кризис конца 70-х - начала 80-х годов, - радикально снижены налоговые ставки и еще более значительно уменьшены инфляционные ожидания. Ценой подобной политики стал рост социальной напряженности, безработицы и числа лиц, живущих ниже черты бедности, а также разорение неэффективных предприятий и наиболее радикальное за послевоенный период сокращение занятости в промышленном секторе.
 
Последствия рейгановской реформы стали судьбоносными для американской экономики. Важнейшим из них оказался рост производственных инвестиций. Основными его источниками были, во-первых, средства самих американских предпринимателей, сохраненные в результате налоговой реформы, во-вmopых, активизировавшиеся банковские кредиты, вновь устремившиеся в промышленный сектор, и, в-третьих, хлынувшие в страну иностранные инвестиции. Особую роль играл первый фактор. Уже в 1981 году сбережения частных лиц достигли 9,4 процента располагаемых доходов, что стало максимальным значением за весь послевоенный период. Суммарные инвестиции в 1983-1989 годах удерживались на уровне 18 процентов ВНП, причем корпорации резко - до 50 и более процентов - увеличили долю средств, направляемых в инвестиционные проекты. В течение первого срока пребывания Р. Рейгана на посту президента инвестиции в основные фонды росли в среднем темпами в 12,3 процента в год, тогда как в период президентства Дж. Картера соответствующий показатель составлял всего 1,3 процента. Наиболее очевидным примером эффективности рейгановской либерализации стала немедленная отмена в январе 1981 года контроля над ценами на нефть, введенного еще в 1973 году; это дало дополнительный импульс как инвестициям в энергосберегающие технологии, так и разработке нефтяных месторождений в самих США: в результате всего за один год импорт нефти сократился более чем на треть, а ее стоимость снизилась столь резко, что уже в 1983 году правительство ввело ряд налогов для предотвращения (!) быстрого падения розничных цен на бензин. Энергетический кризис завершился.
 
Важную роль в стимулировании производственных капиталовложений сыграли банки и иностранные инвесторы. За 1981-1989 годы ссуды, выданные банками коммерческим и производственным компаниям, выросли более чем в два раза, тогда как показатель ВНП за те же годы повысился лишь на 75 процентов. Значительная часть кредитов была направлена в развитие высокотехнологичных отраслей, реальный эффект которого не всегда может быть отражен в стоимостных показателях. Иностранные инвесторы уже к середине 80-х годов переориентировались с биржевой спекуляции на производственные операции. В этом секторе лидировали британские, германские и французские компании, тогда как японские предприниматели активно вкладывали средства в финансовые институты и приобретали объекты недвижимости. Доля иностранных компаний в объеме американского промышленного производства достигла к 1987 году беспрецедентного показателя в 12,2 процента.
 
Другим значимым следствием стал резкий рост производительности во всех отраслях американской экономики. В целом в 1981-1984 годах она росла с темпом в 1,2 процента, а в промышленности - 3,6 процента, тогда как в период картеровской администрации соответствующие показатели составляли 0,2 и 1 процент. Нельзя также не отметить, что в условиях высокой безработицы заработная плата стагнировала, и, таким образом, относительные затраты на оплату труда уверенно снижались. В этой связи обращают на себя внимание три важных обстоятельства. Во-первых, скачок роста производительности с 2,3 процента в 1970-1980 годах до 3,7 в 1980-1988 годах сделал США единственной из постиндустриальных стран, в которой в 80-е годы этот показатель оказался большим, чем в 70-е. Во-вторых, этот результат был достигнут при том, что отношение сбережений к объему ВНП оставалось в США в 2,7 раза ниже, чем в Германии, и в 5 раз ниже, чем в Японии. И, наконец, в-третьих, следует иметь в виду, что в американской экономике четвертичный сектор был развит в большей мере, нежели в других постиндустриальных странах; между тем именно в нем рост инвестиций далеко не пропорционален повышению производительности (между 1976 и 1987 годами вложения в информационные технологии выросли в США почти в 4 раза, тогда как почасовая выработка на одного работника увеличилась не более чем на 20 процентов). Мы хотим особо подчеркнуть, что в 80-е годы технологический прогресс в США принял самоподдерживающийся и самодостаточный характер, позволяющий ему развиваться в условиях, когда традиционные показатели не свидетельствуют об эффективности вложений. С этого момента вопрос о доминировании американской экономической модели в мировом масштабе стал лишь вопросом времени.
 
Именно деиндустриализация американской экономики стала тенденцией, определившей ее позиции в последующем десятилетии. Между 1975 и 1990 годами доля занятых в промышленности сократилась с 25 до 18 процентов рабочей силы, тогда как за предшествующие 15 лет она уменьшилась лишь с 27 до 25 процентов. В эти же годы большинство высоких технологий, применявшихся ранее лишь в оборонной промышленности или остававшихся слишком дорогими для их коммерческого использования, воплотилось в предложенных рынку продуктах. Если в конце 50-х годов производство компьютеров для нужд министерства обороны требовало дотаций, достигавших 85 процентов себестоимости, то в 1981 году фирма Apple представила первый доступный по цене персональный компьютер, а через несколько лет объем их продаж в США превысил 1 миллион единиц. Если в 1964 году вычислительная машина IBM 7094 стоила (в ценах 1995 года) около 6 миллионов долларов, то сегодня компьютер, обладающий в сто раз большими оперативной памятью и быстродействием, обходится не дороже 3 тысяч долларов. В эти годы были заложены основы системы венчурного капитала; в результате сегодня только в Калифорнии в рискованные технологичные проекты инвестируется больше средств, чем во всей Западной Европе, а стадии промышленного производства достигают 37 процентов проектов, тогда как в ЕС этот показатель не превосходит 12 процентов.
 
Безусловно, описывая эти достижения рейгановских реформ, нельзя не отметить, что большинство позитивных сдвигов, возникших в 80-е годы, стало ощутимым для большей части американских граждан лишь в 90-е. На первый же взгляд могло показаться, что новая экономическая политика не принесла явных результатов (даже темпы роста ВНП в годы администрации Р.Рейгана оставались ниже, нежели при Дж. Картере); при этом именно 80-е годы принесли с собой высокую безработицу (в среднем 7,2 процента против 6,1 процента в 70-е годы и 4,7 процента в 60-е), гигантские военные расходы (возросшие между 1980 и 1988 годами со 134 до 290 миллиардов долларов), увеличение государственного долга, финансовые потрясения 1987 года, к которым мы еще вернемся, и, что самое существенное, - возрастающее неверие американцев в способность их страны экономически противостоять нарастающему давлению со стороны иностранных, в первую очередь азиатских, конкурентов. На этих аспектах нельзя не остановиться подробнее.
 

Эпоха "многополярности"
 

Приверженцам концепции "многополюсного" мира следует помнить, что на протяжении всей послевоенной эпохи именно 80-е годы стали, пожалуй, единственным периодом существования реально многополюсной политической и экономической системы. В это время экономическое противостояние перестало проходить главным образом по линии "Восток- Запад"; в различных регионах мира возникли мощные альянсы стран, бросившие вызов экономическому доминированию Европы и США. Хозяйственный потенциал советского блока еще оставался значительным, но на место мировой экономической сверхдержавы уже выдвинулась Япония, а быстрое формирование региональных хозяйственных блоков в Латинской Америке и Юго-Восточной Азии дополняло картину экономического многообразия.
 
Как мы показали выше, радикальные действия рейгановской администрации в области манипулирования процентными ставками и реформирования налогообложения вызвали относительно преходящие негативные процессы в национальной экономике, которые уже через несколько лет сменились устойчивыми позитивными трендами. В то же время быстрый рост японской промышленности и укрепление позиций доллара на международных финансовых рынках привели к утрате прежнего оптимального характера американского торгового баланса, и восстановление его оказалось чрезвычайно сложным.
 
Обострение конкуренции на основных мировых товарных рынках в 80-е годы было обусловлено вполне объективными причинами. В условиях, когда успешное копирование новейших технологических достижений оставалось достаточным для сохранения конкурентоспособных позиций на мировых рынках, противостояние двух моделей развития - западной, ориентированной на максимальное поощрение индивидуальной инициативы и опирающейся на научный прогресс, и азиатской, основанной на экстенсивном развитии массового промышленного производства при активной поддержке государственных и полугосударственных структур - оказалось исключительно жестким. К середине 80-х годов вполне определились главные группы конкурентов: среди них были США и европейские государства, занимавшие "оборонительные" позиции, и "наступающие" на рынках массовых товаров народного потребления Япония и страны Азии.
 
Именно Япония оказалась основным соперником США и ЕС в эти годы. Уже к середине 80-х она обеспечивала 82 процента мирового выпуска мотоциклов, 80,7 процента производства домашних видеосистем и около 66 процентов фотокопировального оборудования; к 1982 году японские компании контролировали до 60 процентов американского рынка станков с числовым программным управлением. Между 1973 и 1986 годами доля США в мировом производстве товаров и услуг снизилась с 23,1 до 21,4 процента, доля ЕС - с 25,7 до 22,9, а доля Японии возросла с 7,2 до 7,7 процента. Соответствующим образом ухудшались и позиции американских компаний. Если в 1971 году 280 из 500 крупнейших транснациональных корпораций были американскими, то к 1991 году таковых осталось лишь 157; к этому времени Япония фактически догнала США, обладая 345 крупнейшими компаниями из 1000 (против 353 у США); в конце 80-х годов она располагала 24 крупнейшими банками при том, что в странах ЕС таковых было 17, а в Северной Америке - всего 5; 9 из 10 крупнейших сервисных компаний также представляли Страну восходящего солнца. В конце 80-х японское экономическое чудо продемонстрировало, насколько далеко может зайти страна, исповедующая индустриальную парадигму, в окружении соседей, принадлежащих постиндустриальному миру.
 
Между тем противостояние японских и американских производителей в 80-е годы представляет собой классический пример увлеченности индустриальной нации количественными показателями своего успеха. Оценивая его, нельзя упускать из виду два важных момента.
 
Во-первых, хотя условия торговли США с остальным миром в 80-е годы серьезно ухудшились (как отмечает П.Крагман, уровень цен на американский экспорт снизился между 1970 и 1990 годами более чем на 20 процентов по отношению к уровню цен на импортируемые товары), Соединенные Штаты по-прежнему получали большую часть импорта из стран с близким к их собственному уровнем развития, в силу чего образовывавшийся торговый дефицит не был необратимым. Кроме этого, сами американские компании, сокращавшие индустриальную занятость в США и перемещавшие рабочие места за границу, вносили существенный вклад в нарастание дефицита, в данном случае достаточно формального (известно, например, что IBM, использующая в Японии 18 тысяч работников и имеющая годовой объем продаж в 6 миллиардов долларов, стала с начала 90-х годов одним из ведущих японских экспортеров компьютерной техники, в том числе и в США). Данный фактор имел и имеет гораздо большее значение, нежели то, которое ему обычно придается. Если в 1985 году Япония экспортировала в США товаров на 95 миллиардов долларов, а покупала только на 45 миллиардов, это еще не означало того гигантского разрыва, о котором часто говорят политики и экономисты. В том же году американские компании произвели и продали в Японии товаров на 55 миллиардов долларов, тогда как соответствующий показатель для японских фирм в США не превышал 20 миллиардов. Если учесть это обстоятельство, то окажется, что японские производители поставили в США продукции на 115 миллиардов долларов, тогда как американские в Японию - на 100 миллиардов, и дефицит составлял не более 15 процентов, а если учесть выплаты японских компаний за американские авторские права и патенты, то фактически отсутствовал вовсе.
 
Во-вторых, японские производители тешили себя положительным сальдо своего торгового баланса с США во многом подобно тому, как это делали поставщики нефти в период высокой инфляции в 1977-1980 годах. Анализируя процесс образования торгового дисбаланса между странами, нельзя не видеть, что такового фактически не существовало в 1980 году, но уже в 1981-м он достиг 36 миллиардов долларов, в 1982-м - 67 миллиардов, а в 1983-м превысил 113 миллиардов долларов. Что же произошло в этот период и какова была основная причина подобной ситуации? Ответ на этот вопрос очень прост: важнейшим фактором роста американского импорта и стагнации экспорта служило беспрецедентное повышение курсовой стоимости доллара по отношению к "корзине" основных мировых валют - только между серединой 1979-го и первым кварталом 1985 года оно составило 73 процента. В этих условиях совершенно естественным был как рост потребления импортных товаров в США, так и снижение по всем без исключения товарным позициям отношения объема экспорта американских товаров к общему объему их производства.
 
Японские стратеги не учли двух обстоятельств: того, что усиление доллара объясняется временными трудностями американской экономики и поэтому не может быть чересчур продолжительным; и того, что, пока расчеты ведутся в долларах, США не имеют внешней торговли в собственном смысле слова, а проблема "восстановления" баланса решается посредством организации спекулятивной атаки против доллара, обесценивающей средства, полученные экспортерами от продажи их товаров в США.
 
Как только ситуация в американской экономике стала нормализовываться, началось снижение процентных ставок, а вместе с ним - падение доллара на мировых рынках; за полтора года его курс снизился более чем на 25 процентов, а к февралю 1987 года "отыграл назад" почти четыре пятых своего прежнего беспрецедентного повышения. В результате с середины 1986 по середину 1988 года американский экспорт вырос более чем на треть, а дефицит торгового баланса сократился на 40 процентов. Проявившиеся в эти годы тенденции фактически устранили дефицит в торговле США с европейскими странами, а снижение курса доллара еще на 15-20 процентов обеспечило бы и полное преодоление дефицита в торговле с Японией. Трудности 80-х годов серьезно дезориентировали конкурентов США, которые, раз убедившись в привлекательности американского рынка, усилили присутствие на нем в первую очередь в сфере распределения и торговли и предпочли отказаться от создания производственных мощностей. Это видно при сравнении американских и японских показателей в сфере экспорта готовой продукции и перенесения производства за границу. Если в 1988 году общий объем японского экспорта был всего на 20 процентов ниже американского, то масштабы продаж произведенных за рубежом японских товаров отставали от аналогичного показателя американских компаний почти в четыре раза, а реализация товаров через созданные за границей японские торговые конгломераты была вдвое большей, нежели через американские. В результате совокупный объем американских товаров, вывезенных из страны или произведенных за рубежом, почти вдвое превосходил аналогичный японский показатель; таким образом, на фоне беспрецедентных формальных успехов японцев американские производители сумели самым серьезным образом пересмотреть прежние ориентиры, что стало залогом их успехов в 90-е годы.
 

ПРОДОЛЖЕНИЕ В СЛЕДУЮЩЕМ ПИСЬМЕ



http://www.citycat.ru/
E-mail: citycat@citycat.ru

В избранное