Все выпуски  

Наши мудрые дети О женской красоте (к 8 марта)


Добрый день прекрасные наши принцессы и королевы! В этот весенний день мы хотим подарить вам рассказ Вересаева, о том, что каждая девочка – принцесса, а каждая женщина – Королева красоты, если только тот, кто смотрит на нее, об этом не забываете.

 

Самое главное в том, кто и какими глазами смотрит на нее!!!

 

Как вы думаете, каким бы стал мир, если бы все люди смотрели друг на друга глазами влюбленных?

 

Давайте попробуем смотреть на наш мир глазами влюбленных, и мы увидим, как мы все прекрасны!!!

 

С любовью, ждем ваших писем!

 

moral_education@mail.ru

 

 

 

Состязание

 

В. Вересаев

 

 

Когда состязание было объявлено, никто в городе не сомневался, что выполнить задачу способен только Дважды-Венчанный — на весь мир про­славленный художник, гордость города. И только сам он чувствовал в ду­ше некоторый страх: он знал силу молодого Единорога, своего ученика.

 

Глашатаи ходили по городу и привычно зычными голосами возвещали на перекрестках состоявшееся постановление народного собрания: назначить состязание на картину, изображающую красоту женщины; картина эта, огромных размеров, будет водружена в центральной нише портика на площади Красоты, чтоб каждый проходящий издалека мог видеть картину и неустанно славить творца за данную им миру радость.

 

Ровно через год, в месяц винограда, картины должны быть выстав­лены на всенародный суд. Чья картина окажется достойною украсить собою лучшую площадь великого города, тот будет награжден щедрее, чем когда-то награждали цари: тройной лавровый венок украсит его голову, и будет победителю имя — Трижды-Венчанный.

 

Так выкликали глашатаи на перекрестках и рынках города, а Дважды-Венчанный, в дорожной шляпе и с котомкою за плечами, с кизиловою палкою в руке и с золотом в поясе, уже выходил из города. Седая борода его шеве­лилась под ветром, большие, всегда тоскующие глаза смотрели вверх, в горы, куда поднималась меж виноградников каменистая дорога.

 

Он шел искать по миру высшую Красоту, запечатленную в женском образе.

 

У хижины за плетнем чернокудрый юноша рубил секирою хворост на об­рубке граба. Он увидел путника, выпрямился, откинул кудри с загорелого лица и радостно сверкнул зубами и белками глаз.

 

— Учитель, радуйся! — весело приветствовал он путника.

 

— Радуйся, сын мой! — ответствовал Дважды-Венчанный и узнал Единорога, любимого своего ученика.

 

— В далекий путь идешь ты, учитель. Шляпа у тебя на голове и котом­ка за плечами, и сандалии у тебя из тяжелой буйволовой кожи. Куда идешь ты? Зайди под мой кров, отец мой, осушим с тобою по кружке доброго вина, чтоб мне пожелать тебе счастливой дороги. И с большою поспешностью ответил Дважды-Венчанный:

 

— Охотно, сын мой! Единорог с размаху всадил блестящую секиру в обрубок и крикнул, ликуя:

 

— Зорька! Скорее сюда! Неси нам лучшего вина, сыру, винограду!.. Великая радость нисходит на дом наш: учитель мой идет ко мне!

 

Они сели перед хижиною, в тени виноградных лоз, свешивавших над их головами черные свои гроздья. С робким благоговением поглядывая на великого, Зорька поставила на стол кувшин с вином, деревянные тарелки с сыром, виноградом и хлебом. И спросил Единорог:

 

— Куда собрался ты, учитель? Дважды-Венчанный поставил кружку и удивленно поглядел на него.

 

— Разве ты не слышал, о чем третий день кричат глашатаи на площадях и перекрестках города?

 

— Слышал.

 

— И... думаешь выступить на состязании?

 

— Да, учитель. Знаю, что придется бороться с тобою, но такая борьба не может быть тебе обидна. Знаю, что трудна будет борьба, но не худож­ник, тот, кто бы испугался ее.

 

— Я так и думал. Знаю и я, что борьба предстоит трудная и победить тебя будет нелегко. Когда же идешь ты в путь?

 

— Куда?

 

— Как куда? Искать ту высшую Красоту, которая где-нибудь да должна же быть. Отыскивать ее, в кого бы она ни была вложена — в гордую ли ца­ревну, в дикую ли пастушку, в смелую ли рыбачку, или в тихую дочь виногра­даря.

 

Единорог беззаботно усмехнулся.

 

— Я уж нашел ее.

 

Сердце Дважды-Венчанного забилось медленными, сильными толчка­ми, груди стало мало воздуху, а седая голова задрожала. Он осторожно спросил, не надеясь получить правдивого ответа:

 

— Где ж ты нашел ее?

 

— А вот она!.

 

И Единорог указал на Зорьку, свою возлюбленную. Взгляд его был прям, и в нем не было лукавства. Дважды-Венчанный в изумлении смотрел на него.

 

— Она?

 

— Ну да!

 

Голова старика перестала дрожать, и сердце забилось ровно. И загово­рило в нем чувство учителя.

 

— Сын мой! Твоя возлюбленная мила, я не спорю. Счастлив тот, чью шею обнимают эти стройные золотистые руки, к чьей груди прижима­ется эта прелестная грудь. Но подумай: та ли эта красота, кото­рая должна повергнуть перед собою мир.

 

— Да, именно та самая. Нет в мире и не может быть красоты вы­ше красоты золотой моей Зорьки, — восторженно сказал Единорог.

 

И взяло на минуту сомнение Дважды-Венчанного: не обманул ли его глаз, не просмотрел ли он чего в этой девушке, потупленно стоявшей в горячей тени виноградных лоз? Осторожно и испытующе он оглядел ее. Обыкновеннейшая девушка, каких везде можно встретить десятки. Широкое лицо, немножко косо прорезанные глаза, немножко редко поставленные зубы. Глаза милые, большие, но и в них ничего особенного... Как слепы влюбленные!

 

В груди учителя забился ликующий смех, но лицо осталось серьезным. Он встал и, пряча лукавство, сказал:

 

— Может быть, ты и прав. Блажен ты, что так близко нашел то, что мне предстоит искать так далеко и долго... Радуйся! И ты радуйся, счастли­вая меж дев!

 

Когда Дважды-Венчанный вышел на дорогу, он вздохнул облегченно и успокоенно: единственный опасный соперник сам, в любовном своем ослеп­лении, устранил себя с его пути. Спина старика выпрямилась, и, сокращая путь, он бодро зашагал в гору по белым камням русла высохшего горно­го ручья.

 

 

 

II

 

 

Дважды-Венчанный переходил из города в город, из деревни в дерев­ню, переплывал с острова на остров. Не зная усталости, искал он деву, в которую природа вложила лучшую свою красоту. Он искал в виноградни­ках и рыбачьих хижинах, в храмах и на базарах, в виллах знатных господ, в дворцах восточных царей. Славное имя его открывало перед ним все двери, делало его повсюду желанным гостем. Но нигде не находил он той, которую искал.

 

В теле была усталость, в душе — отчаяние. Никогда, никогда, казалось ему, не найдет он того, чего ищет. Не найдет, потому что не способен найти.

 

С полуденной стороны, от гор, дул теплый ветер, и весь он был пропитан запахом фиалок. Там, на горных перевалах, лесные поляны покрыты сплош­ными коврами фиалок. Сегодня вечером он шел тропинкою по этим перева­лам и любовался всем, что кругом, и вдыхал целомудренные запахи ранней весны. А теперь, когда сумерки одели горы, когда в теплом ветре издалека несся запах фиалок, ему казалось: там все прекраснее, таинственнее и глуб­же, чем он сумел увидеть вблизи. А пойдет туда, — и опять красота отодви­нется, и опять будет хорошо, но не то... Что же это за колдовство в мировой красоте, что она вечно ускользает от человека, вечно недоступна и непости­жима и не укладывается целиком ни в какие формы природы?

 

Оглянулся Дважды-Венчанный на все, что сотворил за свою жизнь, что сделало его славным на весь мир, и припал лицом к изголовью. Противно стало ему и стыдно за неумелые его намеки на то великое и непостигаемое, что носилось перед его тоскующими глазами и чего никогда он не мог вопло­тить в формы и краски.

 

Так он и заснул, уткнувшись лицом в жесткий свой плащ. С гор все дул теплый ветер, пропитанный запахом фиалок, и вздыхало вдоль берега вечно тоскующее, не знающее спокойствия море.

 

Когда Дважды-Венчанный проснулся, над морем занималась зеленова­то-золотистая заря. Горы, кусты, колючая трава на берегу стояли в ровном сумеречном свете, — мягко светящиеся, объединенные; свет обнимался с тенью. Потом запылал над морем огромный, ясный костер, без дыма и чада, медленно вылетело из него солнце и ударило лучами по земле. И отшатнулся свет от тени, и разъединились они. Ярче стал свет, чернее тень.

 

Дважды-Венчанный взглянул на мрачные, утонувшие в тени горы. Взглянул — и вскочил на ноги быстро, как юноша. С предгорного холма, залитая лучами солнца, спускалась стройная дева в венке из фиалок. И сотряслась душа художника до самых глубин, и сразу, без колебаний, без вопросов, с ликованием воскликнула душа:

 

— Это — она!

 

Дважды-Венчанный упал на колени и в молитвенном восторге простер руки к светозарной деве.

 

 

III

 

 

Настал месяц винограда. Площадь Красоты, как море, шумела народом. В глубине площади возвышались два огромных, одинаковой величины, прямоугольника, завешанных полотном. Возле одного стоял Дважды-Вен­чанный, возле другого — Единорог. Толпа с обожанием смотрела на уве­ренное, сурово-спокойное лицо Дважды-Венчанного и посмеивалась, глядя на бледное под загаром лицо красавца Единорога. Граждане кричали:

 

— Единорог! Беги со своею мазнею, не срамись.. Единорог в ответ встряхивал курчавыми волосами и вызывающе усме­хался, сверкая зубами.

 

Старец в пурпуровом плаще и с золотым обручем на голове ударил па­лочкой из слоновой кости по серебряному колоколу.

 

Все притихли. Старец простер палочку к картине Дважды-Венчанного. Полотно скользнуло вниз.

 

Высоко над толпою стояла спускающаяся с высоты, озаренная восходя­щим солнцем дева в венке из фиалок. За нею громоздились темно-серые выступы суровых гор, еще не тронутых солнцем. По толпе пронесся гул, и вдруг стало на площади тихо, как знойным полднем в горном лесу.

 

Божественно-спокойная, стояла дева и смотрела на толпу большими глазами, ясными, как утреннее небо после грозы. Никто никогда еще не видал в мире такой красоты. Она слепила взгляд, хотелось прикрыть глаза, как от солнца, только что вышедшего из моря. Но падала рука, не дошедши до глаз, потому что не могли глаза оторваться от созерцания. А когда отры­вались и смотрели по сторонам, было с ними, как после взгляда на солнце, только что вышедшее из моря: все вокруг казалось темным и смутным. Тело, какого еще не обнимала ни одна мужская рука, сквозило сквозь легкую ткань. Но не было вожделения. Было только молитвенное склонение и бла­женная, нездешняя печаль.

 

Темные горы были за девой, и темно стало кругом на площади. Девы и жены пристыженно отвращали лица в сторону, а юноши и мужи глядели на Фиалковенчанную, переносили взгляд на своих возлюбленных и спраши­вали себя: что же нравилось им в этих нескладных телах и обыденных лицах, в этих глазах, тусклых, как коптящий ночник?

 

Старый погонщик мулов, с брюзгливым лицом и щетиною на подбородке, искоса оглядывал свою старуху: была она жирная, с отвислым подбород­ком и огромной грудью, с лицом, красным от кухонного чада. Взглянул он опять на Фиалковенчанную и опять на жену. Больно ущемила тоска по красоте его жесткое, как подошва, сердце; и страшно стало ему, с кем суждено проводить ему его трудную, серую жизнь.

 

Долго стояли люди в благоговейном молчании, и смотрели, и что-то шептали. И всеобщий вздох священной, великой тоски пронесся над толпою.

 

Старец в красном плаще стряхнул с себя очарование и встал. Было лицо его строго и торжественно. С усилием, как бы свершая вынужденное кощун­ство, протянул он палочку ко второй картине.

 

IV

 

Покров упал.

 

Ропот недоумения и негодования прошел по площади. На скамье, охва­тив колено руками, подавшись лицом вперед, сидела и смотрела на толпу. — Зорька! Люди не верили глазам и не верили, чтоб до такой наглости мог дойти Единорог. Да, Зорька! Та самая Зорька, что по утрам возвращается с рынка, неся в корзине полдесятка кефалей, пучки чесноку и петрушки, та самая Зорька, что мотыжит за городом свой виноградник и по вечерам доит на дворике коз. Сидит, охватив колено руками, и смотрит на толпу. За нею — полуоблупившаяся стена хижины и косяк двери, над головою — виноградные листья, красные по краям, — меж них — тяжелые сизые гроздья, а вокруг нее — горячая, напоенная солнцем тень. И все. И была она на кар­тине такая же большая, локтей в двадцать, как и божественная дева на соседней картине.

 

— Хоть с гору величиной нарисуй, лучше не станет! — крикнул озорной голос. И все засмеялись. Раздался свист, шип. Кто-то завопил:

 

— Камнями его! И другие подхватили:

 

— Побить камнями!

 

Но вот шум начал понемногу затихать. Кричащие и хохочущие рты сом­кнулись, поднятые с камнями руки опустились. И вдруг стало тихо. Так иногда неожиданно налетит с гор ветер, — завоет, завьется, поднимет к небу уличную пыль — и вдруг упадет, как в землю уйдет.

 

Люди смотрели на Зорьку, и Зорька смотрела на них. Один юноша в не­доумении пожал плечами и сказал другому:

 

— А знаешь, я до сих пор не замечал, что Зорька так прелестна. Ты не находишь? И другой ответил задумчиво:

 

— Странно, но так. Глаз не могу оторвать. Высоко подняв брови, как будто прислушиваясь к чему-то, Зорька смот­рела перед собою. Чуть заметная счастливая улыбка замерла на губах, в глазах был стыдливый испуг и блаженное недоумение перед встающим ог­ромным счастьем. Она противилась, упиралась и, однако, вся устремилась вперед в радостном, неодолимом порыве. И вся светилась изнутри. Как будто кто-то, втайне давно любимый, неожиданно наклонился к ней и тихо-тихо прошептал:

 

— Зорька! Люблю!

 

Люди молчали и смотрели. Они забыли, что это — та самая Зорька, ко­торая носит в корзине тускло поблескивающую рыбу и серебряные пучки чесноку, не замечали, что лицо ее несколько широко, а глаза поставлены немного косо. Казалось, будь она безобразна, как дочь кочевника, с при­плюснутым носом и глазами как щелки, — само безобразие, освещенное изнутри этим чудесным светом, претворилось бы в красоту небывалую.

 

Как будто солнце взошло высоко над площадью. Радостный, греющий свет лился от картины и озарял все кругом. Вспомнились каждому лучшие минуты его любви. Тем же светом, что сиял в Зорьке, светилось вдруг преоб­разившееся лицо его возлюбленной в часы тайных встреч, в часы первых чистых и робких ласк, когда неожиданно выходит на свет и широко рас­пускается глубоко скрытая, вечная, покоряющая красота, заложенная при­родой во всякую без исключения женщину.

 

Прояснилось лицо старого брюзги погонщика, взглянул он на свою ста­руху, и улыбнулся, и толкнул ее сухим локтем в жирный бок.

 

— А помнишь, старуха... Гы-гы!.. У водопоя-то? Ты поила коз, а я пе­репрыгнул через плетень... Молодой месяц стоял над горой, цвели дикие сливы...

 

И, застенчиво улыбнувшись, взглянули на него с оплывшего, багрового лица знакомые, милые, давно забытые глаза, и осветилось это лицо отблес­ком того вечного света, который шел от Зорьки. Погонщик хихикал и грязною рукою вытирал слезы на гноящихся своих глазах. И казалось ему, — не умел он ценить того, что у него было, и по собственной вине сделал свою жизнь серою и безрадостною. Это был он, который первым крикнул на всю площадь:

 

— Да будет Единорог Трижды-Венчанным!

 

 

 

 

Еще раз спасибо вам всем, наши дорогие подписчики, за ваши письма, отзывы и неоценимую помощь.

 

 

С любовью

 

 

Мария

 

www.DobrieSkazki.ru

 

www.kindbook.com

 

 

Ролевые игры, литературное творчество, иллюстрации к сказкам

 

www.rolegame.info

 

 

 

 

 

 


В избранное