Интернет-газета "Мы здесь"

  Все выпуски  

Интернет-газета "Мы здесь" Прямая речь



Владимир Левин:

«на конкурсе шлимазлов я бы занял второе место ...»

 

Все мы доживаем до такого рубежа в жизни, когда пора подводить итоги. Владимиру Левину – 70. Он у всех на виду. В каждом номере выдает на-гора гвоздевые материалы. Не хитрит, не юлит – пишет, о чем душа болит, называя вещи своими именами и не выдавая белое за черное. Профессионал, одним словом. И мудрый человек, что, согласитесь, тоже немаловажно.

 

- Володя, 70 лет, прости за банальность, - возраст зрелости. Мы с тобой из одной «альма-матер», или, как теперь говорят, на одной волне качались. Но нашему  ремеслу может научить только жизнь. Кем ты себя больше ощущаешь – писателем или журналистом?

- А всё очень просто: хочешь что-нибудь интересное почитать – сядешь и напишешь. И никогда не думаешь, что это такое. Мне есть что сказать, но некому слушать. Во-первых, я не считаю то, чем мы с тобой занимаемся,  ремеслом. Это не просто профессия, но, прежде всего, образ жизни. Изменить ему – значит изменить себе. Согласись, что ничем другим ты заниматься не можешь. И я тоже. Всю жизнь мне средством для существования было слово. Русское слово. Не потому, что оно меня, как и тебя, кормило, а потому что это – вся жизнь, ее образ и смысл. Я родился в семье редактора газеты и рос среди соответствующего окружения: писатели, журналисты, критики, киношники. У моего отца иногда собирались старые люди, пришедшие в этот мир из мира «комиссаров в пыльных шлемах», отсидевшие на сталинских «курортах» немалые сроки. Среди них Григорий Яковлевич Кобец – один из создателей популярного в свое время фильма «Искатели счастья» - о том, как евреи строили свою автономную область. В прошлом махновский разведчик, за что потом и отсидел 17 лет. Поэт Станислав Петрович Шушкевич – отец будущего беловежского «зубра» Станислава Шушкевича. Тоже отсидел 17 лет. Ругал меня за то, что не пишу на идиш, который он знал превосходно, а я не знал вообще. Сергей Иванович Граховский, поэт, парторг белорусского Союза писателей, который ругал меня за то, что не хочу переходить на белорусский язык. И ему 17 лет досталось. Шахматный мастер Яша Каменецкий. Еще одна страшная дама, которую они все называли «товарищ нарком» и которая непрерывно курила самые вонючие в мире сигареты «Памир». Она была в ссылке лет двадцать. Яков Израилевич Дробинский, автор четырех книг, а пятую - «История одного следствия» - он дал мне прочесть в рукописи, но издать так и не решился. Бывший секретарь горкома, тоже отсидел без малого лет двадцать, хотя был приговорен к расстрелу как агент всех мыслимых и немыслимых разведок. И много еще удивительных людей с искалеченной судьбой, но очень твердых в своих убеждениях, несмотря ни на что. Мне их очень сейчас не хватает, но представить, как бы им жилось здесь, не могу. Они ушли вместе с веком.   

 А что касается того, кем я себя считаю – писателем, поэтом, кинематографистом, историком или журналистом (я перечислил все, чем занимался), то по этому поводу лучше всех сказала моя мама: «Шлимазл!». И была абсолютно права, потому что точно так называл меня и мой литературный учитель Михаил Аркадьевич Светлов, в семинаре которого мне посчастливилось заниматься. Они оба говорили, что даже на конкурсе шлимазлов я бы занял второе место.

- Почему второе?

- А потому что - шлимазл. Все нормальные люди приходят из журналистики в литературу, а я - наоборот. Уже будучи автором многих стихов и песен, которые и в кино успели прозвучать, и по радио их крутили чуть ли не ежедневно, взял и пришел в газету, по поводу чего тот же Светлов сказал: «Жена и газета убили поэта». Но здесь, вероятно, сказались гены – мой отец газетчик, да и жили мы сразу после войны в Доме печати. Школьником еще ходил по редакциям, иногда на полосах оставались дырки, и меня просили заполнить их чем-нибудь рифмованным. Я и сам такого не ожидал, но оказалось, что это стихи, и за них платили.

А потом, съездив первокурсником на целину, – без меня ее никак не могли поднять – привез оттуда свою первую книжечку, очень романтичную. В газету пошел, потому что там можно было сделать что-нибудь конкретное: помочь фронтовику, вдове погибшего на фронте. В те времена и Василь Быков работал в газете, поэтому чаще всего ездил к нему в Гродно, чтобы просто посидеть рядом с этим великим молчуном. Зато когда он вдруг начинал говорить, было что послушать. Он присылал мне письма «своих» фронтовиков. Оказалось, не я один такой ушлый – туда и Рыгор Бородулин приезжал, и Володя Короткевич, и Витя  Козько... Все встречались в Гродно.  Мы не были диссидентами, слова такого даже не знали, но что-то пытались понять самостоятельно. На подсознательном уровне. И свято верили в то, что делали.

Писательство – не профессия, а способ понять, что происходит с тобой, страной, явлением. Надо что-то увидеть, услышать, понять и об этом рассказать. Тебе Б-г дал эту возможность, а другим нет. Я могу ей воспользоваться, у меня есть пространство для работы, есть тишина и мой письменный стол. И если ты можешь показать, как маленький человек борется с огромным монстром, побеждает его и поднимается до великого, - ты писатель. Если ты увидел в пустой пачке от «Беломора» сюжет рассказа, - ты писатель.

Если увидел за каким-то происшествием или событием явление и смог его раскрутить, вникнув в суть,  - ты журналист. Журналист рассказывает, писатель показывает. Писателя мучат муки духовные, журналиста – мучители административные. Вот и вся разница. При этом и тем и другим еще надо словом владеть. К сожалению, сегодня это большая редкость. Была такая очень известная журналистка Нина Александрова – фронтовичка и еврейка, она работала в «Известиях», пока трагически не погибла в авиакатастрофе. Так вот, она говорила нам, тогда еще совсем молодым: «Журналист и литератор должны одинаково хорошо писать. Только один из них строит все на фактическом материале, другой – на фантазии. Есть правда факта и факт художественной правды. Все остальное – от лукавого». Вот это я хорошо запомнил.

- Как ты думаешь, почему среди евреев так много писателей?

- Потому что их с детства приучают думать, решать логические задачи, а владеть словом они могли гораздо лучше других. Поэтому мне трудно сказать, кем я себя лучше ощущаю. Слово – это то, за что мне платили. И какая-то сила сверху меня тянет к нему. Но очень часто, здесь, где слово на русском не очень много значит, а стоит еще меньше, я себя ощущаю полным шлимазлом.      

- Ты изъездил ту страну вдоль и поперек. Не пора ли за мемуары?

- Рыгор Бородулин, номинированный на Нобелевскую премию, как-то очень точно выразился по поводу одного нашего общего знакомого: «Ён напісау двухтомнік мемуарау аб тым як з геніям стаяу ля піссуарау», чем отрезал мне путь к этой работе. Как вспомню, так смех раздирает. А вообще-то я еще не такой старый, чтоб заниматься этой ерундой, хотя на пути встречались мне очень интересные люди. И не только по должности, по креслу.  Доводилось разговаривать с крупными политиками, с маршалами, которые командовали фронтами,  с первыми космонавтами, известными писателями. А проехал я Советский Союз от Бреста до Амура и от Полярного круга (Воркута) до Кушки, а в некоторых странах «соцлагеря» поработал корреспондентом. Как-то взялся, было, вспоминать (все, что было не со мной, – помню), написал страниц восемьдесят, да все они сгорели в компьютере, какой-то сбой произошел. Видимо, Он не хочет, чтоб я это писал.

- Недавно вышла переведенная на английский язык ваша с Давидом Мельцером книга. Как ты ее расцениваешь – дань памяти погибшим, попытка устранить «белые пятна» или перебить плетью все тот же советский обух, скрывающий правду о Холокосте и его творцах?

- Перебить плетью советский обух не так-то просто до сих пор, особенно сейчас, когда «в той стране» идет возрождение советско-гебистской системы. Когда книги Игоря Шафаревича и Александра Солженицына, невесть откуда повылезавших профессиональных антисемитов с теориями  о «малом и зловредном народе» продаются на каждом углу и доходят до Брайтона и американских библиотек, у нас была одна задача – показать и рассказать правду. Давид Мельцер – настоящий ученый, исследователь, историк по призванию, доктор наук, профессор. Все, кто хоть как-то соприкасался с историей в Белоруссии или в Болгарии, - его ученики. А я еще в 70-х годах получил допуск к материалам очень засекреченных тогда Центрального и Белорусского штабов партизанского движения. Все выписки из этих материалов подвергались досмотру, как наркотики на таможне. Я никак не мог понять, почему и что здесь может быть секретного. Смотрю список личного состава партизанского отряда – одни еврейские фамилии. Другой список – то же самое. Кое-что повыписывал. На выходе специальные люди все это просмотрели, а буквально на следующий день меня вызвал на ковер «хозяин» республики Петр Миронович Машеров. «Не тех ты героев ищешь, комсомолец», - сказал. До меня даже сразу не дошло. Потом понял, что вот это «открытие» меняет всю официальную концепцию: вовсе не партия и советское правительство создали партизанское движение. Его начали те, кому некуда было деваться, – узники гетто. В 1941-42 годах в первых партизанских отрядах основу составляли евреи и окруженцы. Большинство из них погибло. И тогда из вредности я решил для себя: обязательно об этом написать, и стал потихоньку собирать материалы, записывать воспоминания. А когда встретились здесь с Давидом и я рассказал ему обо всем этом, оказалось, что и он собирает такие материалы. Остальное было делом техники. Писалось все это по ночам. А когда была поставлена последняя точка, я весь стал седым. Точно такая же история произошла и с переводчиком этой книги. Не так просто рассказывать о страшном.

Настоящие книги пишутся кровью. Один человек – это мир, а 800 тысяч евреев, погибших в 200 гетто Белоруссии, - это 800 тысяч миров, это галактика. Мы адресовали эту книгу не столько ныне живущим, а будущим поколениям. Потому что если сегодня выискиваются политические спекулянты, отрицающие Холокост, то завтра их будет больше.   

- Поговорим об иммиграции и иммигрантах. Судя по твоим публикациям, ты не любишь Брайтон и его «кухню». Но посмотри,  какие милые люди там живут: в политику не лезут, газетчиков не признают – назови хоть одну газету, которая бы там обосновалась – да и гешефты давно уже делаются не на Брайтоне. Это что – нарицательный образ?

- Газетчиков не признают, и правильно делают, потому что на всю русскоязычную Америку профессиональных газетчиков меньше, чем пальцев на одной руке. Газету, которая обосновалась на Брайтоне, могу назвать: это «Одесса-на-Гудзоне». Она так же похожа на газету, как Брайтон на Одессу, а я – на балерину. Брайтон я люблю как источник анекдотов о нашей замечательной общине, которой нет и быть не может. Община возможна там, где есть ее духовный лидер. А на Брайтоне есть Фира Стукельман, Малиевский, дамский доктор Гутник и другие «лидеры», рьяные республиканцы – бушмэны, которые хотят иметь своего человека в горсовете или ассамблее штата и научить Америку демократии, хотя убирать за собой улицы так и не научились. А ты говоришь, они в политику не лезут. Лезут, аж пищат!  Больше всех меня забавляют брайтонские активисты надуманных организаций, которые как заклинание произносят в разных вариациях только одно слово: бабки, бабульки, бабло. Есть брайтонский фольклор, субкультура, семечки. И светоч культуры - «Миллениум» с московской попсней.

- Один весьма интеллигентный еврей, прочитав твой очередной опус, сказал: «В Союзе евреев было немного, но все умные. Теперь они собрались в Америке, но где умные?». Возьмешься  прокомментировать?

- И правильно сказал. Умные не высовываются. Как писал Булат, дураки любят собираться в стаи, с ними их начальник – дурак из дураков. Умные  не приспособлены к бизнесу, не ходят на всякие сборища «всемирных» организаций, ассоциаций, где их используют в качестве «народной массы», с которой можно слупить членские взносы, они отдадут последнее на благотворительность, а это последнее жлобствующие прохиндеи пропьют. Они не звонят на радио. И вообще не выпендриваются. Выживают, как могут. Читают умные книги, занимаются внуками. Умные не ходят в школы «еврейских лидеров», да и среди самих этих «лидеров» ты видел умных? Умные не морочат себе голову тем, что среди членов горсовета или ассамблеи штата нет представителей «русской общины». Рвутся туда только те, кто мечтает использовать это представительство в интересах своих личных и весьма сомнительных бизнесов.. Это я говорю о людях того поколения, которым не дается и не дастся никогда английский вследствие возраста. А среди молодежи нашей очень много умных, толковых, состоявшихся ребят. Но у них своя жизнь, никак не связанная с «русской» общиной. Знаю одного художника, очень даже состоявшегося книжного графика, одного из лучших в Америке, он вообще старается держаться подальше от «общины» - боится зависти.

Буквально вчера был на концерте Елены Камбуровой в Манхэттене, она пела изумительные стихи поэтов XX века, и это возносило до удивительных высот. На Брайтоне поэзия не проходит ни в каком виде. Там царствует попса, даже умудрились едва не сорвать выступление Константина Райкина. Так вот на маленьком пятачке в Манхэттене, на концерте Камбуровой я видел одухотворенные лица русско-еврейской интеллигенции. Это счастье, коль она еще жива, и полно молодых прекрасных лиц, которых на Брайтоне никогда не увидишь.  

- У меня все чешется язык спросить, где ты выуживаешь фактуру, недоступную всем информацию для своих пользующихся бешеной популярностью опусов?

- Никогда не спрашивай у журналиста про источники его информации. Недавно журналистку из «Нью-Йорк Таймс» судили за то, что она отказалась сообщить свои источники информации в правительстве. Она просидела три месяца в тюрьме, но не назвала их. Когда я работал в ТАСС, который «уполномочен заявить», у нас источником информации могли быть только первые лица страны. Однажды я по неопытности провел беседу с маршалом, заместителем министра обороны, а меня отчитали и сказали: «Ты бы еще с каким-нибудь прапорщиком поговорил! Только первое лицо!». На чем «горят» журналисты? На женщинах, водке, картах и ... на непроверенных фактах. Хочешь, приведу один документ, касающийся евреев, который долгое время считался государственной тайной?

- Не хочу. Украдут и глазом не моргнут. Публикуй только под своей подписью.

- Убедил. В знак благодарности, так и быть, выдам еще один источник информации. Это улица. Надо слушать улицу, она тебе все и обо всем расскажет. И еще есть такой закон капусты. Факт, событие – это как качан капусты. Начинаешь его разбирать, снимая слой за слоем, пока не дойдешь до кочерыжки, до сути. Это очень интересно. Твой тезка Анатолий Абрамович Аграновский сказал как-то: хорошо пишет тот, кто хорошо думает. А Витя Шендерович утверждает, что до того, как он начал писать, много читал. Ну, еще Он кое-что дает. Вот и весь секрет, вся сермяжная еврейская правда.    

- Обычно все чего-то желают юбиляру. Мы тебе тоже желаем жить и писать до 120! А что сам юбиляр хотел бы пожелать  нашему потерянному иммигрантскому поколению?

- Поскольку я уже впал в комсомольский возраст, то хотел бы пожелать оставаться самими собой, а это значит - найти себя! Больше ходить по улицам и ни в коем случае не становиться заложниками врачей. Вот мой брат - он бывший военный летчик и старше меня на 10 лет - с шести утра и до полудня  ходит вдоль океана в любую погоду, как всепогодный бомбардировщик. Будто стремится пройти пешком те расстояния, которые налетал на своем самолете. И никогда ни на что не жалуется, и врачам не дает на себе заработать. И еще хочу пожелать руководствоваться двумя строчками гениального Булата Окуджавы:

 

Давайте жить, во всем друг другу потакая,-

тем более, что жизнь короткая такая.

 

А я постараюсь, чтоб вам всегда было что-нибудь почитать на ночь.

 

Беседу вел Анатолий ГЕРЖГОРИН, Нью-Йорк

 

 

От редакции «МЗ»

 

Острые, толковые статьи сегодняшнего юбиляра Владимира Левина надо читать не на ночь, а на свежую голову. Потому что в них всегда немало такого, над чем следовало бы задуматься иным самопровозглашенным лидерам иммиграции. В Нью-Йорке года полтора назад даже компания такая создана – по провозглашению лидеров общины из числа соучредителей  этой компании. Вот и читаем в их же газете: «доктор Б. – признанный лидер...», «писатель Щ. – признанный лидер...». Правда, не объясняют, кем признаны. Недавно, говорят, эти «лидеры» аж 0,85 (ноль целых 85 сотых) от одного мандата получили на выборах в состав Всемирной сионистской организации. Если быть более точным, за них проголосовали «аж» 644 члена американской русскоязычной еврейской общины. Эта цифра – еще одно яркое подтверждение их «признанного лидерства». Но этих людей всё равно тянет на планетарные высоты. Вот провели на днях очередной «всемирный» конкурс еврейских женщин, в котором лучшей еврейкой мира 2005 года признали Валентину Печорину, лучшей в мире еврейской журналисткой – жену редактора «Форвертса», а самой инициативной американской еврейкой – начальницу того же редактора. А вот Вы, Владимир, хоть и юбиляр, до такого просто никогда бы не додумались! А на ночь мы найдем что почитать... Ведь смешных газет в Америке – хоть пруд пруди. Тем не менее, в канун 70-летия желаем Вам, Владимир, на все оставшиеся полвека держать порох сухим, перо – острым, а душу – такой же, как всегда, доброй и честной. 


В избранное