[Dailyreading] Читаем вместе

Выпуск 3296

Джон Миллер Барбара Миллер-Джулиани

Вернись, Барбара!

Глава вторая

Сокрушительный удар

Это был незабываемый день. В начале сентября мы отвозили Барбару в Диккинсон-колледж,
расположенный в одном из крупнейших городов штата Пенсильвания - Карлсли. Я вел
машину,
Розмари сидела рядом, а Барбара - на заднем сиденье.
Мы почти не разговаривали. Установившиеся между нами более чем прохладные отношения
позволили мне наслаждаться красотами уходящего лета. Летом в центральной части
Пенсильвании
небо нередко заволакивает бледно-молочная мгла и воздух становится вязким и влажным.
Такое
может продолжаться до самого сентября. Но в тот день небо выглядело так, будто
кто-то заново
покрыл его голубой лазурью. Солнце светило, даря земле тепло.
Мы отыскали дорогу к студенческому общежитию, проехав по обсаженным с обеих сторон
деревьями улицам Карлсли. <Вот мое общежитие>, - сказала Барбара, впервые за
весь день
проявив хоть какой-то энтузиазм. Я почувствовал, что, несмотря на свой невозмутимый
вид, она
нервничала.
Я перенес её сумки к крыльцу здания, построенного в колониальном стиле. Тут появилась
почтенная леди и заверила, что мы прибыли по адресу. <Но, - авторитетно добавила
она, -
приехавшие девочки смогут занять свои комнаты не раньше пяти часов>. После уговоров
она
позволила отнести вещи Барбары в её комнату, не дожидаясь вечера. Закон совместного
общежития
заговорил, но все-таки смилостивился над нами.
Пока прислуга перетаскивала сумки в комнату, Розмари и я представились изысканно
одетой паре,
появившейся в коридоре. Они шли в сопровождении дочери - высокой светловолосой
девушки.
Все мы немного смутились. Как и наша дочь, светловолосая девушка старалась выглядеть
уверенной в себе и казаться взрослой.
После короткого разговора мы распрощались и втроем отправились на автомобильную
прогулку.
Через некоторое время мы оказались на дороге, которая вела в лесопарковую зону,
расположенную
в пригороде Карлсли. Грунтовая дорога пролегала вдоль тихого ручья, чьи воды
журчали в тени
древних кленов и дубов. Тут и там встречались кустики кизила. Сквозь просветы
между деревьями
полуденное солнце вливало в лес свои золотистые лучи, которые образовывали яркие
пятна света на
дороге, на кроне деревьев и на поверхности ручья.
Я остановил машину на несколько минут, чтобы насладиться окружающей красотой.
Я сам родом из
Орегона, а все тамошние жители славятся своей тягой к созерцанию. В некотором
роде снобизм
моих земляков заключается в том, что мы гордимся этим качеством, - в отличие
от жителей
Калифорнии, которых мы считаем суетливыми работягами, не имеющими времени наслаждаться
природой. Я выбрался из машины, прошелся вдоль ручья, обходя могучие клены. Пара
брошенных
мною камушков потревожили неспешное течение воды. Как чуден мир! По-моему, все
творение
Божье служит постоянным напоминанием нам, людям, что все наши проблемы преходящи,
и я
возьму на себя смелость посоветовать вам относиться к жизни так же. Но в тот
день меня никто не
слушал. Старые добрые времена канули в Лету. Никто не хотел слышать о сиянии
света в царстве
тьмы или замечать беззаботное журчание ручья, такое успокоительно естественное,
так
располагающее к сентиментальности. Розмари и Барбара, несомненно, сочли меня
излишне
чувствительным. Возможно, я и был таким в этот момент. Потому что, хотя я знал,
что между нами
существовало напряжение, всё же до конца не понимал, насколько реальным оно было.
Накануне отбытия в колледж отношения Барбары с друзьями привели к обострению
конфликта
между ней и Розмари. Своим визитом к одному из её друзей, во время которого я
мягко намекнул
ему, что его гедонизм увлекает Барбару в пучину гибели, я делу не помог. Ни мои
старания, ни
усилия Розмари ни к чему не привели, а только ещё больше ожесточили нашу дочь
и породили у
Барбары чувство жалости к самой себе. Теперь она буквально была вне себя от нашего
<преследования>.
Ситуация была ужасной. Сейчас, оглядываясь в прошлое, я знаю, что нам с Розмари
следовало бы
держать при себе наше беспокойство и тревогу. Но в то время мы имели смутную
надежду, что
Барбара переживает лишь временное отступничество и что грозные тучи, нависшие
над её жизнью,
вскоре рассеются. Мы были готовы на все - только бы защитить её от саморазрушения.
В тот первый день в колледже Барбара намеревалась в полный голос заявить нам
свой протест. Она
была исполнена решимости порвать узы любви, что связывали нас. И это случилось,
как только
мы вернулись в Карлсли и я припарковал машину перед студенческим общежитием.
Я даже
точно не помню, что именно она сказала. Возможно, кто-то из нас произнес что-то
такое, что
привело её в ярость, но как бы то ни было, она вышла из машины, хлопнув дверью,
и быстро
пошла в здание общежития, даже не попрощавшись.
Я был сражен, уязвлен в самое сердце и пристыжен. Я увидел нечто такое, чего
до сих пор не
замечал в Барбаре. Дело было не в чем-то конкретном, даже не в хлопке дверью,
но я ощутил, что
таким образом она попыталась намекнуть нам: мне стыдно находиться с вами. Я не
хочу иметь
ничего общего с христианами. Интонации её голоса, холодность её поведения, её
надменный взгляд
- все это говорило нам: <Руки прочь! Мне не нравится ваш образ жизни, и я больше
не хочу быть с

Такой её уход перенести было труднее, чем размолвку в Курнаваке. Возвращаясь
в Дженкинтаун,
мы с Розмари единодушно пришли к заключению, что нам только что был нанесен сокрушительный
удар. Наши пятеро детей родились в такой последовательности: Розанна, Руфь, Пол,
Барбара и
Карен. Будучи самой младшей из первых четырех и на пять лет старше Карен, Барбара
являлась
неотъемлемой частью нашей дружной семьи. Теперь мы с Розмари чувствовали себя
так, словно
пережили ампутацию, как будто кто-то безжалостно отрезал часть нашего общего
тела. И это
жестокое отсечение не было проделано чисто - хотя, несомненно, было полным.
Я был зол и унижен. Впервые я был готов признать, что меня задели за живое. Мое
сердце
захлебывалось от крика: <Неблагодарная! Раз ты не хочешь иметь ничего общего
с нами, почему я
должен хотеть тебя видеть?>
Это был наболевший вопрос: к чему мне продолжать поддерживать отношения с Барбарой?
Для
меня было бы вполне естественным отвергнуть ее, или затаить на нее злобу, или
погрузиться в
пучину жалости к самому себе. В последующие месяцы Барбара настойчиво давала
нам понять,
что она старается затворить дверь, соединяющую её жизнь и нашу, и выбросить ключ.
Она
обзавелась неверующим другом, который явно не симпатизировал нашим христианским
ценностям, и, в конце концов, как ни в чем не бывало заявила, что тогда, в церкви
в
Меканиксвилле, она совершила ложное исповедание в вере. Она никогда не была христианкой.
Барбара прекратила ходить в церковь и сказала, что только теперь, наконец-то,
стала по-
настоящему счастливым и полноценным человеком.
Пребывая в душевном нокауте, я пытался понять, чему меня хочет научить Бог таким
образом. Я
чувствовал, что не смогу отречься от Барбары, и искушение поступить так вскоре
улетучилось. Но
что мне делать теперь? С одной стороны, у меня не было выбора. Я очень сомневался,
что,
например, мой телефонный звонок будет воспринят Барбарой с пониманием.
Но на ум мне пришла одна мысль, которая заставила меня заняться здоровым самоанализом.
Вот в
чем она заключалась: любил ли я Барбару такой, какой она была на самом деле,
или я любил
всего лишь собственное эфемерное представление о ней? Из своей практики в качестве
семейного консультанта я знаю, что члены семьи не всегда любят друг друга такими,
какими они
на самом деле являются. Зачастую мы любим не наших родственников, а собственные,
нередко
превратные представления о них. Божья любовь намного сильнее и чище. Бог любит
людей
такими, какие они есть, со всеми их пороками и недостатками. Божья любовь дает
истинную
оценку людям и пребывает на них, меняя их и делая лучше.
Постепенно я понял, что нуждался именно в такой искренней любви. После длительной
борьбы с
собой я не сразу смог понять, как обрести такую любовь, но всё же само осознание
потребности в
такой любви уже было для меня большим шагом на пути разрешения проблемы наших
с Барбарой
отношений. И я верил, что Бог непременно дарует мне такую любовь, если я буду
желать её от всего
сердца.
На протяжении следующих нескольких месяцев мы с Розмари делали первые трудные
шаги,
постигая этот вид христианской любви - любви, которая способна проникнуть сквозь
жесткий
панцирь предвзятости и увидеть под ним личность, отчаянно нуждающуюся в понимании.
Чтобы
научиться этой непредвзятой, безусловной любви, мы предприняли три следующих
шага.

1. Мы приняли новый взгляд Барбары на себя. Она не была христианкой, и, следовательно,
к ней
надлежало относиться именно с этой позиции. Поступая иначе, мы бы только скрывали
истину и
препятствовали возможному обновлению её интереса к христианскому образу жизни.


2. Мы извинились перед ней за свою слишком навязчивую и неверно ориентированную
родительскую заботу. В ответ на это Барбара сказала, что фактически у нее было
пять родителей:
мама, папа, Розанна, Руфь и Пол. Все мы извинились перед ней за наши придирки
и высокомерную
опеку. По всей видимости, она приняла наши извинения.

3. Мы отказались от попыток направлять или контролировать её поведение.
В особенности мы
решили никогда больше не комментировать её выбор друзей. Это последнее решение
потребовало
от нас особого снисхождения и понимания, которые могли быть обретены нами исключительно
благодаря молитвам.

Что же мы сделали в частности? Полагаю, можно сказать так: мы решили не просто
перестать
контролировать Барбару. Мы также почувствовали, что нам нужно отказаться от попыток
оказывать
влияние на значимые для нее решения в жизни. Именно это труднее всего сделать
родителям,
которые по-настоящему любят своих детей, и борьба с этим желанием может быть
поистине
напряженной. Почему? Потому что каждый родитель, достойный носить это имя, абсолютно
убежден в том, что намного лучше своего ребёнка знает, как тому следует жить.
Но именно такое
предубеждение зачастую подавляет личность ребёнка и смущает его. В определенный
момент,
несмотря на своё неправильное отношение к действительности или непокорное поведение,
достаточно взрослый ребенок начинает чувствовать, что ему следует начинать самостоятельно
принимать решения. Родительские попытки каким-либо образом повлиять на ребёнка
в этот период
будут сдерживать его взросление, подвергая его безжалостным ударам жизни, которые
он будет
ощущать вне стен родительского дома.
Для родителей, которые осознают моральную ответственность за ребёнка, это может
стать в
некотором роде <смертным приговором>. Такой родитель может дойти до ненависти
к
собственному ребенку или исполнится страхом перед тем, что <может произойти с
наивным,
неопытным созданием>. Но для таких христиан, какими являемся мы с Розмари, подобная
смерть
несет в себе надежду на воскресение. Ибо именно так проявляет себя истинная христианская
вера.
Ей присущи как смерть, так и воскресение. Наши надежды умерли, когда Барбара
отреклась от
христианства. Мы пережили ещё одну смерть, когда признали, что все мы - Розмари,
трое старших
детей и я - злоупотребляли своим влиянием на нее; и наконец, мы приняли смерть,
когда поняли,
что не можем и не должны оказывать влияние на её решения.
Но наряду с этими смертельными ударами мы постепенно начали познавать <Бога,
воскрешающего
мертвых> (2 Кор. 1:9). В следующей главе вы прочитаете о том, как началось это
воскресение.

Рассказывает Барбара

Испытывая одновременно и облегчение, и страх, я вошла в свою крохотную, чисто
выглядевшую
комнатку в общежитии Диккинсон-колледжа. Принятое мною в Мексике решение отдалиться
от
моей семьи и от всего христианского сообщества оказалось легким только на словах.
Там, дома, мы
с матерью постоянно ссорились по пустякам, но за всем этим стоял глубокий раскол
в наших
отношениях. Я старалась отдалиться от родителей, а они не прекращали попыток
остановить меня.
Колледж представлялся мне неким подобием убежища, где я смогу освободиться от
их опеки и
таким образом избавиться от сопряженной с этим боли. Меня также пугала необходимость
обзаводиться новыми друзьями. Я боялась, что никто не захочет со мной дружить,
и твердо решила
не допустить, чтобы христианские нормы морали сломали мою жизнь.
Тогда я не знала, что мой отец почувствовал себя отвергнутым, столкнувшись с
моим очевидным
стремлением как можно скорее отделаться от их с мамой заботы. Я часто бывала
с родителями на
людях и потому знала, что в любой момент отец может начать читать проповедь моим
соседкам по
комнате. Я была уверена, что богатая еврейская девушка из Нью-Йорка (ее битком
набитый
платьями шкаф приводил меня в исступление) и тихая, воспитанная южанка (<...а
один мой друг
учится в Принстоне>) почувствуют себя неловко, если мой отец вдруг начнет рассказывать
им о
Христе. Я бы от стыда сквозь землю провалилась. Поэтому я отгородилась от родителей,
даже не
задумываясь о том, что тем самым сильно раню их чувства.
Они уехали, и я начала заводить новые знакомства. Новые девушки в Диккинсоне
всегда
привлекали к себе пристальное внимание старшекурсников, и я не стала исключением.
Помню,
иногда я назначала по три свидания в один вечер. На обед я шла с одним молодым
человеком, на
вечеринку с другим, а на прогулку под звездами - с третьим. Я курила марихуану
и почти каждый
день пила что-нибудь алкогольное. Очень часто я так поздно ложилась спать, что
с трудом
просыпалась утром, чтобы идти на работу в кафетерий. Мои друзья смеялись, когда
я в полудреме
подавала на стол яичницу.
Учеба в колледже не была для меня приоритетом. Нередко я встречалась со своей
лучшей подругой
Салли в 10 утра, когда начинался первый урок, чтобы выпить кофе с пончиками.
И неизбежно одна
из нас предлагала прогулять урок и прокатиться по округе на её маленьком оранжевом
<MG>*, а
другая после непродолжительного колебания также неминуемо соглашалась, и мы неспешно
колесили по улочкам Карлсли или гоняли на полной скорости по пригороду.

* Марка автомобиля. - Примеч. пер.

Хотя мне, по большому счету, ни до чего не было дела, тем не менее сладкий кусок
пирога, коим
казалась мне моя тогдашняя жизнь, попахивал плесенью. Ложь и предательство, которые,
как я
думала, навсегда остались в Филадельфии, оказались чуть ли не основой моей личности.
Я
обманывала своих друзей, чтобы в их глазах казаться более опытной и <крутой>,
чем была на
самом деле. Моя совесть, которую я изо всех сил старалась игнорировать, напоминала
о своем
существовании в самые неподходящие моменты. Однажды я оказалась на вечеринке,
которая
должна была продлиться до утра, в доме студента, чьи родители так кстати куда-то
уехали. Мы
накурились марихуаны и лежали в большой гостиной на ковре, смеялись и валяли
дурака. Но
позже той же ночью я испытала прилив страха и мне до слез захотелось родительской
ласки.
Почти всю ночь я просидела на кровати, содрогаясь от рыданий. Но утром я объяснила
все это
воздействием марихуаны. Ничто не должно было ломать мое представление о жизни
<по-
настоящему> счастливых людей. Все, что этому противоречило, я просто-напросто
выбрасывала
из головы. Я была полна решимости доказать самой себе и родителям, что мое решение
отречься
от христианства сделало меня счастливой. И хотя сама я этого не понимала, но
ирония жизни
заключалась в том, что я уже не была несчастной неверующей, притворяющейся счастливой
христианкой, а старалась выглядеть счастливой, в то время как во мне все ещё
пребывали те
самые страхи и тревоги, с которыми я боролась всю свою жизнь. Я просто заменила
одну ложь
другой.

***
Это сообщение от автора Michael Burchak
за номером 3296
на тему [Dailyreading] Читаем вместе,
опубликованое в день 2008-10-16 и в час 06:31,
разошлось для 30
участников телеконференции Ежедневные духовные чтения