[Dailyreading] книга

Выпуск 596

Ричард Вурмбрандт. Христос спускается с нами в тюремный ад. Продолжение.

...КТО РОЕТ ЯМУ ДРУГИМ...

Доктор Алдеа прописал мне пнемоторакс. Это можно было сделать в
течение нескольких минут. В брюшную полость мне была введена полая
игла. Проникающий через нее воздух создавал подушку для иммобилизации
больной части легкого. Вмешательство было относительно безболезненным,
и вскоре после этого я заснул. Когда я проснулся, профессор Попп сидел
на моей кровати. Я был счастлив, увидев его снова. В течение многих
месяцев он находился в тюрьме Илава, и ему пришлось много пострадать
от "переобучения". Мы беседовали с ним часами. Профессор рассказал
мне, что многие узники Йлава кончали самоубийством. То же самое было и
в других тюрьмах. В Герла и Питешти мужчины бросались в лестничные
пролеты с верхних этажей. Это продолжалось до тех пор, пока лестничные
пролеты не затянули проволочной сеткой. Многие резали стеклом себе
вены. Погибали и после того, как пили дезинфицирующие средства. Один
старый православный священник кидался вниз головой с верхних нар на
пол. Он повторял это много раз, пока, наконец, не погиб из-за перелома
черепа. Он боялся, рассказывал профессор, что его снова подвергнут
переобучению. Он уже пережил пытки и боялся, что сможет сломаться и
станет отрицать свою веру. Он был крайне строгим человеком. Один
человек однажды на исповеди признался, что работал на коммунистов. В
ответ на это отец Иона отлучил его на пятнадцать лет от причастия.
Среди людей, которые кончали свою жизнь самоубийством встречались
такие известные люди, как Георге Братьяну. Он был выдающимся
политическим деятелем в Румынии предвоенного времени. Он не нашел для
себя никакой другой возможности покончить с жизнью, кроме смертельной
голодовки. Его сокамерники не знали об этом и ничего не заметили. Один
из руководителей либеральной партии Роскулет покончил с собой в тюрьме
Сигхет. Он принадлежал к числу людей, считавших, что отечественные
коммунисты были другими, чем русские. Однако, после того, как партия
попользовалась вдоволь его именем, как министра по делам культов, она
дала санкцию на его арест, как контрреволюционера. Жестокости
переобучения вызвали во многих тюрьмах волнения, и слухи об этом
распространялись по всей стране. Затем два несвязанных меж собой
события, наконец, прояснили суть дела. Когда полковник тайной полиции
Сепеану инспектировал Тыргул-Окна, он заметил новый забор. И спросил
коменданта Брума: "Для чего вы его построили? Дерево можно бы было
лучше использовать для контрреволюционеров", сказал он со смехом.
Эта история привела заключенных тюрьмы в ярость, к тому же в
Тыргул-Окна все еще царило мятежное настроение. Один из узников,
бывший майор, услышав разговор о дереве, крикнул: "Надо что-то
сделать!" А когда Сепеану уехал, майор попросил, чтобы из Бухареста
приехал чиновник допросить его, так как он намерен сделать еще одно
важное заявление. "Вы знаете, сказал майор тому, кто приехал его
допрашивать, что я в качестве военного преступника за расстрел
русских военнопленных приговорен к двадцати годам принудительных
работ. Но, будучи майором, я не расстреливал этих людей. Я могу
сказать вам, кто это делал: это был лейтенант по фамилии Сепеану,
сегодня он полковник тайной полиции". Сепеану предстал перед судом в
качестве военного преступника и был осужден на двадцать лет. Во время
судебного процесса он рассказал, что происходило в тюрьмах, когда была
введена система переобучения. Второй случай касался еще одного шефа
тайной полиции. Полковник Виргил Вейс был другом Анны Паукер и других
членов правительства. Однако, когда он поссорился с ними, он
переселился в тюрьму Питешти. Там он попал в руки руководителя
"заключенных с коммунистическим убеждением" Туркану. Человек,
помогавший Туркану в пытках, позднее рассказывал мне, что этот
полковник трижды падал в обморок, пока они его обрабатывали. С помощью
холодной воды его вновь приводили в сознание. Он сказал: "Порядок. Я
хочу рассказать все, о чем умолчал до сих пор. Посмотрим, смогут ли
это вынести ваши шефы". Туркану решил, что сейчас откроется тайна,
которая принесет ему, наконец, обещанное освобождение. "Если ты сейчас
лжешь, я убью тебя", пригрозил он. Вейс сказал: "Я намерен сообщить
важные вещи, но не вам. Они касаются представителей высших эшелонов
власти". Его доставили в Бухарест, и он провел там много недель в
больнице. Члены центрального комитета, соперничающие с кликой Паукер,
проинтервьюировали его прямо в больнице. Вейс открыл им, что правящие
министры Паукер, Лука и Георгеску поручили ему заготовить фальшивые
паспорта, чтобы в случае необходимости, они могли бы быстро покинуть
Румынию. Кроме того они перевели крупные денежные суммы в швейцарские
банки. Вейс сообщил друзьям Дежа о переобучении и показал следы от
него на своем собственном теле. Они встревожились. Тем более, что
партии вновь предстояла смена направления. В этом случае они все могли
скоро разделить участь Вейса. Многие ничего не знали о жестокостях,
другие притворялись, что ничего не знали. Теперь было произведено
расследование. Руководители по переобучению были допрошены в главном
штабе тайной полиции. Многие из них, включая Туркану, были приговорены
к смертной казни. Скандал с переобучением был использован в качестве
наступательного оружия против министерства внутренних дел во главе с
Теохари Георгеску. В 1952 году последовала партийная чистка. Она
окончательно свергла триумвират, господствовавший в Румынии со времени
коммунистического захвата власти. Министрам Василе Лука и Анне Паукер
было предъявлено обвинение в катастрофе, связанной с инфляцией, и на
них была возложена ответственность за все беды, возникшие в результате
коллективизации.

ПЕСНЬ ЖИЗНИ

Я уже упоминал о тех людях, которые часто заходили в комнату номер 4,
чтобы помочь нам. Многие из них были крестьянами, взбунтовавшимися
против насильственной коллективизации своей страны. Румынские тюрьмы
оказались наполненными такими людьми. Тысячи из них подверглись
расстрелу. Этим людям было о чем рассказать. Их владения
конфисковывались. По закону о земельной реформе от 1949 года они не
получили никакой компенсации. В одну ночь их превратили в нищих. А
поскольку им нечего больше терять, они приготовились к ответному
удару. Коммунистические функционеры должны быть избиты, застрелены,
облиты бензином и сожжены. Но все это оказалось бесполезной затеей. У
крестьянского восстания отсутствовала настоящая организация. Оно
вспыхивало в разное время и различных местах, и правительство было
всегда готово подавить его. Старый, изборожденный морщинами пастух
овец Гича рассказал мне свою историю. "Сотрудники тайной полиции
держали перед моим носом две ржавые винтовки и сказали: "Это мы
откопали в твоем сарае. Если не хочешь предстать перед судом,
присоединяйся к коллективному хозяйству". И я согласился. Но потом они
пришли, чтобы забрать моих животных. Я сделался безрассудным и пытался
им в этом помешать. Они меня избили до полусмерти и вот я здесь.
Четырнадцать лет принудительных работ! Я потерял все землю, овец,
жену, детей". Все крестьяне оплакивали свои потери. Другой крестьянин
рассказал, как его лишили стада. Он просил (разрешить по крайней мере
оставить колокольчики от его овец. Они засмеялись и уступили ему.
Крестьянин отнес колокольчики в свой амбар и надел их на веревку. Всю
ночь он просидел там, время от времени ударяя в колокольчики. Когда
настало утро, он помчался через деревню в правление партии и убил
партийного секретаря. У третьего крестьянина было две лошади. Ему
доставляло радость кормить их и ухаживать за ними. Когда же их отняли,
он поджег коллективные конюшни. Они сгорели дотла. Но в том году лишь
немногие крестьяне попали в тюрьму. Георгиу-Деж крепко держал в руках
партийное руководство и в 1952 году сам стал премьер-министром.
Ограничивая коллективизацию, он пытался снискать себе любовь. Лука,
Паукер и Георгеску были отстранены от своих постов. В стране наступила
зима с сильными снежными бурями. С крыш свисали тяжелые сосульки,
оконные стекла замерзли. На улице захватывало дыхание от холода.
Выпавший в декабре снег достигал высоты почти в два метра. Говорили,
что это была самая холодная зима за последние сто лет. Отопления не
было, но у каждого из нас было по два-три одеяла, вместо одного,
полагавшегося нам. Всякий раз, когда в комнате номер 4 кто-то умирал,
мы оставляли у себя его постельные принадлежности. Но потом начиналась
проверка, и мы могли оставить себе только одно одеяло. Всю зиму мы
спали одетыми. Часто не бывало хлеба. Суп из моркови, которая не
годилась для торговли из-за своего низкого качества, стал еще более
жидким. В сочельник разговоры в тюрьме становились серьезнее. Не было
слышно ни ссор, ни проклятий, лишь изредка кто-то смеялся. Каждый из
нас думал о своих любимых. Мы чувствовали себя связанными с остальным
человечеством, от которого наше тюремное существование отстояло
слишком далеко. Я говорил о Христе, но руки и ноги мои были словно
кусками льда; мои зубы стучали, леденящий приступ голода в желудке,
казалось, охватил все мое тело, и только сердце оставалось еще живым.
Когда я не смог продолжать говорить, меня заменил простой крестьянин.
Аристар никогда не учился в школе, но говорил о Рождестве Иисуса
Христа так естественно, будто это произошло на этой неделе в его
собственном хлеву. У всех слушателей на глазах были слезы. В этот
вечер в тюрьме кто-то начал петь. Вначале голос звучал очень тихо.
Постоянно занятый мыслями о моей жене и сыне, я едва ли воспринял его
вначале. Но постепенно пение нарастало в прозрачном холодном воздухе.
Оно зазвучало с особой полнотой. Его было слышно и в коридорах. Каждый
из нас прервал свое занятие и слушал. Все продолжали молчать и после
того, как человек допел свою песнь до конца. Охранники сидели в своем
помещении, тесно прижавшись друг к другу вокруг коксовальной печи. За
весь вечер они никого не ударили. Мы начали рассказывать друг другу
истории. Когда я попросил слова, то, вспоминая о прекрасной песне,
рассказал следующую старую еврейскую легенду: Саул, царь Израиля, взял
к себе на службу Давида-пастуха овец, который победил в битве с
Голиафом. Давид очень любил музыку, и ему доставляло удовольствие
смотреть на очень красивую арфу, которая стояла во дворце. Саул
сказал: "Я дорого заплатил за этот инструмент, но был обманут. Она
издает только грубые звуки". Давид взял арфу и извлек из нее такую
музыку, что никто не мог устоять на месте. Казалось, арфа и смеется, и
поет, и плачет. Царь Саул спросил: "Почему же все музыканты, которых я
просил сыграть, извлекали из арфы только шум и грохот, и только ты
заиграл музыку?" Давид, будущий царь, ответил: "До меня каждый
старался сыграть собственную песню на этих струнах, а я сыграл
собственную песню арфы. Я напомнил ей о том, что она была молодым
деревом с птицами, поющими на ее ветвях, с зелеными листьями,
играющими на солнце. Я напомнил о том дне, когда люди пришли срубить
это дерево, и вы услышали, как арфа заплакала под моими пальцами. Я
объяснил ей, что это еще не конец, что эта ее смерть, как дерева,
означает начало новой жизни, в которой она будет славить Господа, как
арфа. И вы услышали, как она возликовала в моих руках. И когда придет
Мессия, многие будут стараться сыграть на арфе свои собственные песни,
и звуки их будут ужасны. Мы должны играть на арфе ее собственную
песню, песню ее жизни, страстей, радости, страданий, смерти и
воскрешения. Только тогда музыка будет прекрасной". Это была песня
подобная той, которую мы слышали этим рождеством в тюрьме Тыргул-Окна.


***
Это сообщение от автора Michael Burchak
за номером 596
на тему [Dailyreading] книга,
опубликованое в день 2006-08-04 и в час 07:17:04,
разошлось для 16
участников телеконференции Ежедневные духовные чтения