[Dailyreading] книга

Выпуск 693

Ричард Вурмбрандт. Христос спускается с нами в тюремный ад.
Продолжение.

БОРЬБА ЗА ПРАВДУ

Месяцы превращались в годы. Прошло уже два года, и, кроме людей,
которые приходили и уходили, все оставалось неизменным. Тюрьма многих
делала святыми, некоторых же извергами. Только трудно было сказать
заранее, кто превратится в святого, а кто в изверга. Но одно было
верно, а именно то, что большинство заключенных будет неизменно
продолжать свое существование, свою жизнь в духовном вакууме. Час за
часом они лежали на нарах и у них не было никакого занятия. Речь была
единственным содержанием их жизни. Я спросил себя, что бы случилось,
если бы наука однажды так далеко шагнула вперед, что работа стала бы
лишней. Увлечение новым в сексе, фильме или в других возбуждающих
средствах имеет свои границы; и у многих людей нет ничего другого,
чтобы заполнить свою внутреннюю жизнь. На третий год моего пребывания
в Герла наша жизнь стала более сносной. Можно было свободно говорить и
получать больше пищи. Мы сделали вывод, что отношения во внешнем мире
снова претерпели изменения. Однако мы не знали, ни в каком направлении
протекали изменения, ни того, что нам еще предстояли трудные
испытания. Однажды утром в 1962 году охранники ворвались в камеры и
закричали: "Все священники, выходите!" Все остальные, кроме меня,
собрали свои пожитки и послушно вышли в коридор. Я не шевельнулся. У
нас теперь был новый комендант, живодер по фамилии Александреску. Эта
перемена, которая всегда входила в цели тюремщиков, означала
дополнительные трудности, а я хотел без новых препятствий продолжать
свою службу и проповеди. Выяснилось, что вся тюрьма была разделена на
группы по классовому принципу: интеллигенты были в одной камере,
крестьяне в другой, военнослужащие в третьей и т. д.
Переполненность тюрьмы и глупость охранников становилась причиной
постоянной неразберихи. Член секты, называвшейся "студенты Библии",
был помещен в одну камеру с писателями и учителями. Этот человек был
необразованным рабочим, но для тюремщиков все "студенты" являлись
интеллигентами. Когда священники ушли, охранник спросил меня о моей
профессии. "Я пастор", ответил я с деревенским акцентом и меня
перевели в камеру с пастухами и батраками. В течение нескольких недель
мне удавалось избежать деления по классовому признаку. Потом меня
выдал один шпик, и после трепки меня поместили в камеру, где были
собраны священники. Это место, похожее на ад, со стенами из серого,
грязного цемента, должно было стать постоянным моим жилищем в Герла.
Единственным источником света в нем были два узких окна. Нары,
расположенные по четыре друг над другом, были тесно прижаты друг к
другу. В камере стояло еще несколько низких скамеек и один стол.
Заключенных было около ста человек, среди них были почти все
священники, а также другие христиане. К клозетной параше стояла
постоянная очередь. Когда я вошел в камеру, низкий голос произнес:
"Добро пожаловать, добро пожаловать!" Это был старый православный
епископ Мирца, образец среди православных и человек большой доброты.
Его выцветший черный пуловер был усеян дырами. У него были грустные
нежные глаза и ореол белых волос. Я приветствовал тех, кого знал, и
среди них архимандрита Мирона, нары которого находились под нарами
епископа и Гастона. В тот вечер, во время, предназначенное обитателями
камеры для молитвы, католики собрались в одном углу, православные в
другом, а униаты в третьем. Свидетели Иеговы сидели на корточках на
верхних нарах, а кальвинисты поместились на самых нижних. Наши
богослужения проводились два раза в день ежедневно, но среди всех этих
ревностных поклонников я едва ли мог найти двух человек различных
вероисповеданий, которые были бы готовы прочитать вместе единственную
молитву "Отче наш". Наше бедственное положение, далекое от того, чтобы
способствовать взаимопониманию, было поводом для постоянных
конфликтов. Католики не могли простить православному священству их
сотрудничества с коммунистами. Каждый пункт в христианском учении
приводил к дебатам. И хотя обычно дискуссии отличались
благовоспитанной язвительностью, как это практиковалось во время
священнических семинаров, но во второй половине дня в дождливые
воскресения порой темперамент священнослужителей проявлялся слишком
бурно. Евангельский пастор Гаупт начал цитировать Мартина Лютера после
того, как в течение нескольких дней служилась месса на расстоянии в
несколько метров от его нар. "Что это?" спросил один из католиков.
Гаупт послушно возвысил свой голос: "Я повторил цитату из Лютера: Все
проклятые Богом бордели, все убийства, кражи и прелюбодеяния вместе
взятые не причиняют столько вреда, сколько мерзость папской мессы".
Когда богослужение закончилось, один из католиков патер Фацекас
сказал: "Дорогие братья, а разве вы не слышали другую пословицу:
"Человечество пережило три катастрофы: грехопадение Адама,
грехопадение Люцифера и бунт Мартина Лютера". Отец Андрику,
православный священник, поддержал его в контратаке: "Лютер и Люцифер
это одно и тоже". Так католические и православные верующие стали
временно союзниками. Но еще до окончания ночи они снова поссорились
из-за господствующего положения Рима. Фацекас был венгерского
происхождения, и за это на него обижались даже его католические
братья. Когда он громко молился Деве Марии, как Покровительнице
Венгрии, со всех сторон выражалось недовольство. "А разве Святая Дева
не является также Покровительницей Румынии?" спросил один
патриотически настроенный православный священник. "Конечно, нет. Она
Покровительница Венгрии!" Гастон иронически спросил, а разве не
является Святая Дева Покровительницей Израиля, ибо это граничило бы с
изменой, оставить страну, в которой родился, чтобы покровительствовать
другой. "Вы, по всей видимости, не слышали, что евреи убили Ее сына?"
сказал Фацекас. Епископ Мирца, нежно улыбаясь, пытался успокоить
забияк. "Пресвятая Дева не привязана к определенной стране, сказал
он. Она правит церковью, Она является Небесной Царицей, Она движет
планетами и возглавляет Небесный Хор!" Я сказал, что тогда Богу
оставалось бы немного работы. Протестанты поддержали меня, но в той
манере, которая не нравилась мне: "По какой причине я должен так
почитать Божию Матерь, сказал один из них, Она не может спасти".
Фацекас возразил: "Вы бедный человек! Разве вы оказываете почтение
только тем, кто вас может спасти? В песне Пресвятой Богородицы Она
поет: "... ибо отныне будут ублажать Меня все роды ". Люди почитают
Ее, потому что Она была Матерью Иисуса Христа, а не потому что Она
раздает милости". Это был хороший ответ, и, хотя я очень почитал Деву
Марию, я верю, что Ее роль сильно преувеличена католиками. Это
искажение должно было начаться уже очень давно. Когда первые христиане
думали о рае, у них было представление о восточном царском дворе,
месте полном роскоши, музыки и благоухания. Человек, который хотел
получить милость у султана, искал друга, который поговорил бы об этом
с визирем. Визирь передавал это дальше любимой жене султана, а она
говорила это потом своему супругу. Это представление порождало мысль о
духовной иерархии, при которой заурядный человек направлял свои
просьбы священнику, священник святым, а святые Богородице. И хотя
моя вера основывается на том, что человек может непосредственно
разговаривать с Богом, но бывают моменты, когда использование
доказательств не вызывает ничего другого, кроме раздражения. Итак, я
рассказал о двух мучениках различных конфессий, которых вместе вели к
костру на сожжение. Их спросили, было ли у них последнее желание,
прежде чем разведут костер Оба ответили: "Да, привяжите нас вместе
спинами, чтобы я не видел этого проклятого еретика, пока буду
умирать!" Иногда я не мог скрыть своих чувств. Часами я слушал, как
патер Рангет, доминиканец, без умолку молился по своим четкам на нарах
подо мной. Наконец, я спросил его; "Для чего это нужно, чтобы вы
тысячу раз в день призывали Богородицу. Разве Она глуха, безразлична
или неохотно слушает вас? Когда я кого-нибудь здесь прошу об
одолжении, то человек делает для меня то, что может. Но если он этого
не делает, тогда я не прошу его об этом снова". Рангет разозлился.
"Поскольку вы лютеранин и не имеете никакой веры в непогрешимость
Святого Духа, то у вас еще меньше оснований верить в свою собственную
непогрешимость, сказал он. Что на ваш ограниченный взгляд является
неправильным, я считаю правильным". И он начал повторять: "Богородице,
Дево, радуйся", еще громче, чем прежде. "Вы часто говорите о "Святом
Отце" вы имеете в виду Бога?" спросил я. "Я имею в виду его
святейшество, папу", ответил он. "Я нахожу это богохульством, когда
божественный титул дают человеческому существу, возразил я. Вы
называете папу наместником Христа на земле, но я не могу признать
такого наместника. Еще меньше я бы позволил своей жене иметь
наместника вместо себя". "Вы заходите слишком далеко!" закричал он.
А я подумал, что слишком далеко зашел он. Только сегодня патер Рангет
сказал, что все жертвы ради жизни и свободы, которые приносит все
человечество, ничто в сравнении с той жертвой Сыном Божьим, которую он
приносит на алтаре. Для меня было невозможным считать правдой, что
священник мог сотворить Бога из хлеба, или, чтобы в этом существовала
бы какая-то потребность. Я не мог понять, что мое состояние в вечности
должно зависеть от отпущения грехов одним человеком, которому,
наверное, и самому неизвестно, попадёт ли он в рай. Я искал тем, в
обсуждении которых мы могли бы найти единое мнение. Когда
евангелистский пастор Вейнгертнер, сторонник современного богословия,
стал критиковать католиков из-за непорочного зачатия Богородицы, я
почувствовал себя обязанным защитить сторону католиков. Вейнгертнер
сказал, что он не мог бы признать подобной научной несостоятельности.
Я ответил: "Уже слишком поздно проводить историческое расследование в
отношении непорочного зачатия Богородицы, но еще слишком рано
освобождаться от него, как от факта научно несостоятельного.
Американский ученый по фамилии Леб уже добился рождения
микроорганизмов без мужских клеток. То, на что может влиять биолог в
малых живых существах, наверняка может сделать Бог с людьми". "Но
учение о религии переполнено рассказами о непорочном зачатии
Богородицы, сказал Вейнгертнер. Здесь, в действительности, может
идти речь только о мифе". В ответ на это я рассказал историю одного
раввина, жившего на Украине в царское время. Его везли для дачи
свидетельских показаний в целях защиты одного из его сторонников.
Почтенная внешность и духовность рабби Хофеца Хаима произвели большое
впечатление на суд. Но пожилой человек отказался произнести клятву. Он
не хотел, сказал он, упоминать в показаниях имя Бога. Прокурор
протестовал: "Мы должны иметь гарантию того, что он говорит правду".
Вскочил защитник: "Ваша милость, сказал он, разрешите мне кое-что
рассказать, что характеризует моего свидетеля и что поможет нам потом
самим принять его показания, даже если он не сможет произнести клятвы
из-за религиозных соображений. Рабби Хофец Хаим часто ходит от лавки к
лавке и собирает деньги для нищих. Однажды его сбил с ног один вор,
отнял у него кошелек с собранными деньгами. Рабби был очень огорчен,
но не столько из-за потери денег. В тот же момент он решил
компенсировать их из своих небольших сбережений. Больше всего его
огорчил тот вред, который нанес вор своей собственной душе. Он побежал
за ним и кричал: "Вы не виноваты перед Богом, это мои деньги, и я
добровольно дарю их вам. Деньги для нищих находятся в безопасности у
меня дома. Все, что вы взяли у меня, вы можете тратить с чистой
совестью!" Судья строго посмотрел на адвоката: "И вы верите в эту
историю?" спросил он. "Нет!" "Нет? А зачем тогда вы нам
рассказываете истории, в которые сами не верите?" "Ваша милость, разве
когда-нибудь распространялась правдивая история о вас, обо мне, или
моем друге, прокуроре? Нет. Вместо этого говорят, что является
совершеннейшей неправдой, что мы пристрастны к женщинам, алкоголю и
азартной игре. Каким же святым должен быть этот человек, когда вокруг
его имени возникают такие легенды!" Вейнгертнер сказал: "Очень
занятно, но я не знаю правдива ли история про раввина и не могу
поверить в непорочное зачатие Богородицы". "Христиане верят Божьему
слову , сказал я. Но даже, если бы это был миф, как полагаете вы,
не насмехайтесь над этим. Мифы занимают важное место в идеологии
человека. Часто они являются меркой, по которой можно узнать величину
человека". "Не хотите ли вы этим сказать, что люди считали Иисуса
великим и поэтому не верили, что Он может родиться тем же способом,
как остальные люди?" спросил он. "Когда мой собственный сын был еще
очень маленьким, он спросил меня, как родился Иисус. Я рассказал ему
историю про ясли, но он не был удовлетворен. "Нет, это не то, что я
хочу знать, сказал он. Иногда люди говорят: "Что родилось от
кошки, пожирает мышей". Если бы Иисус родился тем же образом, что и
мы, Он должен бы быть таким же плохим, как и мы". Епископ Мирца слушал
нас. "Ребенок высказал такую мысль!" сказал он. "В определенном
отношении вы правы, согласился пастор Вейнгертнер. Мы должны
больше стараться понимать взгляд другого". "Я должен признать,
сказал я, что принял бы христианскую веру в другой, нежели
лютеранской форме, если бы к моменту моего обращения мне бы так
представили. Дело в том, что, во-первых, Святое писание признают
единственным авторитетом, а, во-вторых, спасение происходит через веру
в Иисуса. Названия и внешние формы не имеют значения". На следующее
утро произошло нечто чудесное. Ко мне подошел епископ Мирца и сказал:
"Ночью я размышлял о молитве Господней. В ней мы призваны говорить:
"Отче Наш, сущий на небесах... прости нам долги наши". Иисус не
предлагал нам исповедоваться у священника или брать у него отпущения
грехов. Он сказал, что мы должны просить об этом Отца. Конечно, это
простой вопрос, но, если бы я был евангелистом, я бы использовал этот
аргумент против католицизма. Я думал, что этим смог бы вам сделать
подарок в знак дружбы в качестве ответного подарка за вашу защиту Девы
Марии". Епископ подал нам хороший пример. Если нам не удастся жить в
мире друг с другом, то мы попадем в ловушку, которую приготовили нам
коммунисты. Тем, что они нас всех закрыли вместе, они лишили остальных
заключенных духовного утешения, а мы тем временем из-за беспрерывных
споров сами обесценивали добрые дела, которые должны совершать. Именно
этого и добивались коммунисты. Уже с некоторых пор в тюрьме работали
электрики. Во многих камерах на стенах были установлены
громкоговорители. Итак, нам было суждено слушать радио. Гастон считал:
"Едва ли речь идет о легкой музыке". После того, как вся тюрьма была
поделена на группы, начали с серии докладов. Они казались нам
прямо-таки дурацкими. Один молодой дерзкий политработник просвещал
нас, что скоро произойдет солнечное затмение. Однако для беспокойства
причин не было социалистическая наука освободила нас от суеверия. Он
продолжал объяснять причины солнечного затмения перед зевающей
аудиторией доцентов и докторов. Затмение должно было состояться 15
февраля. И поскольку в обязанности Народной Республики входило
расширять наши горизонты, мы смогли бы наблюдать за происходящим со
двора. Вейнгертнер поднял руку: "Пожалуйста, а если будет дождь,
сможем ли мы тогда вместо этого ждать затмения в зале?" "Нет",
серьезно сказал докладчик и начал свои разъяснения сначала. Учеба
длилась часами. Снова и снова вбивались одни и те же мысли. Когда день
закончился, нас, измученных, раздосадованных, предоставили самим себе.
Начинал, как правило, Патер Андрику, по мнению которого Лютер и
Люцифер были одно и то же. Его радикализм колебался от вражды к
русским (во время войны) до защиты коммунистических идей после
окончания войны. Он разъезжал по стране и проповедовал в пользу партии
до тех пор, пока его бывшие товарищи не решили, что "красный
священник" уже ни на что не годен. Итак, его арестовали, избили и
приговорили к 10 годам тюремного заключения за его деятельность во
время войны. Теперь он был слишком громогласным защитником
православной веры. "Это единственно истинная религия, трубил он.
Все остальные обман и шутовство!" Однажды я спросил его: "Когда вас
крестили, отец Андрику, это происходило в православной церкви?" "Само
собой разумеется, ответил он, меня крестил епископ". "И вы изучали
учение о религии на православном семинаре?" "На самом лучшем во всей
Румынии!" "Тогда вас не смутит, если я приведу вам единственное
честное и логическое обоснование: почему вы православный верующий.
Вы являетесь им потому, что 50 лет тому назад у одного православного
румына была половая связь с православной румынкой". Андрику был
разъярен, но я сказал, что этот принцип относится также и к
большинству из нас. С ранних лет мы словно бы зажаты в определенную
форму и нам приходилось слышать только те аргументы, которые
представляли конфессии родителей в выгодном свете. И тем не менее, мы
убеждены, что это вся совокупность понятий и мыслей присуща именно
нам. "Однажды я был невольным свидетелем того, как обитатели одного
хлева дискутировали о своем взгляде на веру, продолжал я. Овцы
считали, что правильной религией было бы кричать "бе-бе". Телята
говорили, что правильной литургией было бы "му". Свиньи же утверждали,
что правильным славословием было бы "грунц-грунц". "Не ставьте нас на
одну ступень с животными, протестовал Андрику. Возможно, я только
простой священник, но наряду со своей религией я изучал еще и другие".
"Мы все это делали, сказал я. Но только с той точки зрения,
которая случайно, благодаря рождению, стала нашей". Я снова повернулся
к группе протестантов и спросил напрямик: "Сколько человек из вас
знают 95 тезисов, которые Лютер прибил к церковной двери в
Виттенберге?" Их знали все. Пастор Гаупт процитировал слова Лютера: "Я
стою на этом, я не могу иначе!" Я спросил, могли ли евангелисты
назвать по крайней мере основания для отлучения Лютера от церкви,
изложенные в папской булле1. 1) булла послание римского папы (прим.
пер.). "Лев X не был сумасшедшим, сказал я. Мы должны знать эти
доводы". Но ни один из них не читал этого важного исторического
документа. Отец Андрику между тем спорил с одним раввином, который
раздраженно спросил его: "А вы случайно не знакомы с нашим талмудом?"
Андрику дал сдачи: "А вы уже заглядывали в наш Новый Завет?" Ответ в
обоих случаях был однозначным: "Нет". Чтобы предотвратить дальнейшие
столкновения, я обратился ко всем со следующим вопросом: "Знаете ли вы
рассказ Толстого, в котором он повествует, как однажды пункт за
пунктом излагал раввину свою веру: это кротость, смирение,
терпение..." "Ради этих добродетелей нам не нужен Новый Завет,
сказал раввин, мы и так ценим их". Наконец, Толстой сказал: "Иисус
научил нас еще кое-чему, чего не знает еврейская религия. Он говорит,
что мы должны любить наших врагов". "Этого мы не практикуем,
согласился раввин, но и вы, христиане, также этого не делаете!"

МАССОВОЕ ПРОМЫВАНИЕ МОЗГОВ

Во время последующих образовательных докладов я сделал следующее
заключение: хотя по содержанию они были детскими, за ними все же
скрывался утонченный план. Докладчики оставили политику и апеллировали
непосредственно к наиболее низменным способностям человеческой натуры,
жаждущей удовольствий и развлечений, названной сторонниками Фрейда
"идо". Они обращали наше внимание на то, сколько мы потеряли в жизни.
Они говорили о еде, питье, сексе. Эти темы были знакомы докладчикам
лучше, чем марксистская диалектика. Однако, последнее не забывалось.
Одно из выступлений снова было посвящено теме дарвинских обезьян.
Молодой политработник, воспользовавшись резюме, с трудом пробился к
дарвинской теории развития. Затем, прибегнув к искаженным цитатам из
Маркса, Ленина и Дарвина о противоречиях между наукой и христианством,
он привел нас к печальным обстоятельствам жизни в Америке, где в
настоящее время "голодают" миллионы людей. Поначалу нас приглашали к
дискуссии. Когда один из ораторов сказал, что после смерти от тела
остается лишь горстка химических элементов, я спросил: "Если дело
обстоит так, почему же некоторые коммунисты умирали за свои идеи? Если
жертвует собой христианин, то этот поступок свидетельствует о его
мудрости. Когда отказываешься от преходящих вещей, чтобы получить
вечность, то такую ситуацию можно считать подобной вкладу 50 марок,
чтобы получить прибыль в 5.000.000 марок. Но для чего же должен
жертвовать жизнью коммунист? Неужели только затем, чтобы что-то
выиграть для себя лично?" На это политработник не мог найти ответа.
"Ответ, сказал я, уже был дан Августином, когда он заявил, что:
"Душа от природы является христианкой". Атеизм это только маска. В
глубине вашего сердца, которой можно достичь лишь тогда, когда
размышляешь или молишься, вы тоже верите в то, что живя ради идеи,
можно получить награду. Глубоко в вашем сердце вы также верите в
Бога". "Давайте посмотрим, что говорит об этом Ленин", сказал оратор
и прочитал следующее из маленькой затасканной книжечки, откуда он уже
не раз черпал свое вдохновение: "Само вынашивание идеи о Боге является
в высшей степени неприятным заражением отвратительного свойства. Все
скабрезности, акты насилия и физические эпидемии гораздо менее
опасны". Он ухмыльнулся: "Еще есть вопросы?" "У вас есть ребенок?"
спросил я. "У меня есть дочь, юная пионерка". "Предпочли бы вы, чтобы
она, поверив в вашего автора, получила страшную болезнь? Ведь Ленин
говорит, что рак лучше, чем христианская вера". Офицер заставил меня
встать и ударил по лицу. В этой атаке, направленной на наше
переобучение, пощечина показалась мне незначительной наградой за
возможность открыто признать свои убеждения. Тем не менее, стало
очевидным, что нам предстояло еще худшее. Мы понимали, что за нами
постоянно шпионили. Зря мы удивлялись, что громкоговорители молчали.
До недавнего времени нас заставляли голодать, нас били и ругали, но ни
один человек не спрашивал, о чем мы думали. "Вы бандиты,
придумывайте сколько хотите новых правительств в своих камерах. Наше
находится в Бухаресте", говорил обычно комендант Дорабанту. Но его
не было. Его уволили из-за подделки счетов. Доклады свидетельствовали
о том, насколько сильно изменилось положение в соответствии с новой
политикой румынского диктатора Георгиу-Дежа. Деж старался ослабить
давление Кремля и начать торговые отношения с Западом. С этой целью он
должен был продемонстрировать более "демократичный" фасад. Бесконечное
количество политических заключенных, содержащихся в Румынии под
стражей, было препятствием на его пути. Он не хотел нас освободить,
боялся, что мы будем распространять наши "контрреволюционные" идеи.
Сначала наш образ мышления должен был быть изменен посредством
массового промывания мозгов. В 1962 году для заключенных Герла это
была не единственная теория, с помощью которой мы должны были изменить
свой образ мыслей. И лишь немногие считали ее истинной. Оставалось
неопределенным самое главное: что же, собственно, происходило при
промывании мозгов? Раду Гхинда, известный христианский писатель,
который с недавних пор находился в нашей камере, выразил наши ощущения
так: "Если они не изменили меня в течение пятнадцати лет, то как они
намерены справиться с этим теперь?" Когда мы говорили об этом, вдруг
открылась дверь камеры, чтобы впустить вновь прибывших. Среди них
находился высокий человек, подхалимского вида, который сделал
несколько шагов в разные стороны, словно хотел избежать взглядов. Раду
Гхинда первым узнал вошедшего. "Даяну", воскликнул он. Даяну
нетвердой походкой вышел вперед, чтобы обнять своего друга. Раньше
Никифор Даяну был значительной фигурой в Румынии. Поэт, профессор
мистического богословия, руководитель антисемитского
национал-христианского оборонительного союза прибыл теперь в Герла из
тюрьмы в Аюде, чтобы отсидеть еще 25 лет. Вначале я едва узнал этого
человека. Его толстый живот исчез, кожа на подбородке висела
складками, как у индюка. Бонвиван и Дон-жуан, которому однажды в
бухарестском ресторане влепили пощечину, был теперь худым, как щепка,
трясущимся стариком. Сокамерники из Аюда рассказывали нам, что там
произошло. Даяну, привыкший много есть, попытался получить от повара
дополнительную порцию перлового супа. Комендант тюрьмы отказал ему. На
следующий день комендант снова был там: "Постой, сказал он, этот
человек слишком толстый, пусть подождет до завтра". На следующий
день комендант сказал: "Скажи, Даяну, есть Бог?" Повар поднял вверх
разливательную ложку. Даяну пробормотал что-то в бороду. "Говори
громче, чтобы мы все могли это слышать!" Даяну сказал: "Бога нет".
"Громче", сказал комендант. "Бога нет!" закричал Даяну. Комендант
кивнул, чтобы Даяну получил свою еду. Даяну жадно проглотил суп.
Представление настолько понравилось коменданту, что на следующей
неделе он повторял его каждый день. Историю рассказывали по всей
Румынии, а позднее она достигла и заграницы. Но Даянов дар писать
религиозные стихи, был оставлен ему. Друзья, пережившие вместе с ним
нацистскую эпоху, просили его читать некоторые из стихотворений,
которые он сочинил в Аюде. Это были песни боли и раскаяния, лучшее из
того, что он сочинил. Как и его друг Раду Гхинда, он остался верен
своему антисемитизму. Его приверженцы из Железной Гвардии проносили
контрабандой в камеру священников для них остатки пищи и даже
сигареты. Антисемитизм очень живуч, и оба они пали его жертвой.
Когда однажды вечером мы обсуждали теории промывания мозгов, Гхинда
насмешливо бросил: "Чушь! Павлов произвел на свет безобразие с
условными рефлексами собак, а коммунисты в Корее подхватили
некоторые из его идей, чтобы внушать американским военнопленным мысль
о преимуществе коммунистических идей. Но такие методы не действуют на
людей с умом и образованием. Мы не американцы". "И не собаки",
сказал Даяну. Ни у кого не было другого мнения на этот счет.

ЗНАЕМ ЛИ МЫ БИБЛИЮ?


***
Это сообщение от автора Michael Burchak
за номером 693
на тему [Dailyreading] книга,
опубликованое в день 2006-08-22 и в час 05:46:38,
разошлось для 18
участников телеконференции Ежедневные духовные чтения