[Dailyreading] книга

Выпуск 637

Муки ада

Попп и я по очереди заботились о Борисе. Он лежал в комнате номер 4,
мучимый кашлем, на который у него уже не было сил. Доктор Алдеа
считал: "Если он будет есть, то он проживет еще дней десять. Мои
посещения на самом деле ничуть не помогают ему, он полон раскаяния,
что тогда избил меня. Мой вид только вредит ему". Я спросил, можно ли
его перевести в нашу камеру. Алдеа позаботился об этом. Итак, Бориса
положили на кровать рядом со мной, и я ухаживал за ним последнюю
неделю, пока он оставался жив. Он таял на глазах. От его волос
осталось лишь несколько прядей, щеки ввалились. Каждый день он
обливался потом из-за высокой температуры. Я замечал это, когда
обмывал его. "Скоро все кончится, бормотал он. Один священник
сказал мне однажды: "Ты будешь гнить в аду", так оно и произойдет".
"Что заставило его говорить так?" спросил я. "Я проклинал Бога,
потому что я должен был страдать. Он сказал, что мое наказание будет
длиться вечно". Один священник по имени Валентин возразил: "Люди
проклинают коммунистическую партию, но когда-нибудь они будут,
наконец, освобождены от коммунистов. Если бы ад никогда не кончался,
тогда Бог был бы хуже тайной полиции". Борис открыл глаза: "Вы хотите
этим сказать, что не верите в вечный огонь?" "Субъективно учение
Библии о бесконечности ада, без сомнения правда. Но что такое ад?
Достоевский говорит, что это состояние совести а он был православно
верующим. В "Братьях Карамазовых" он пишет об аде: "Я думаю, что ад
это невозможность любить". "Этот вид ада ничего не значит для меня",
сказал Борис. Я возразил: "Наверное, Вы еще никогда не испытывали, что
значит жить в том месте, где нет любви. Если злые имеют в компании
только себе подобных тогда, представьте себе, что это будет.
Говорят, Гитлер, когда попал в ад, долго искал, пока не нашел
Муссолини. "Ну и как тут у вас здесь внизу?" спросил он. "В общем,
неплохо, ответил Муссолини, но слишком много каторжной работы".
Затем он начал плакать навзрыд. "Ну, Дуче, сказал Гитлер, позволь
же мне узнать самое худшее!" "Надсмотрщиком за колонной рабочих
является Сталин". Борис засмеялся: "Это было бы, конечно, ужасно
встретить там внизу мою бывшую начальницу Анну Паукер". Некоторое
время он лежал молча, потом сказал: "Этот католический священник,
который говорил, что за богохульство я попаду в вечный огонь, был
хорошим человеком. Он никогда никого не обидел. Но вместе с тем, он
думал, что Бог меня будет бесконечно мучить просто из-за мести. Бог, в
которого верил он, был хуже, чем он сам". Пастор Валентин сказал: "Я
убежден, что люди в аду ощущают ад как вечное наказание. В Библии
бесконечность употребляется в том же смысле, в каком нам
представляется бесконечным время в тюрьме. Но даже в самых дурных
обстоятельствах мы узнавали, как люди начинают любить Бога и сознают,
что они поступали несправедливо. У богача в притче Иисуса о нищем
Лазаре в аду меняется образ мыслей. Раньше он был эгоистом, теперь
заботится о своих братьях. Ничто в природе не остается неподвижным.
Если в аду может возникнуть доброе побуждение, то тогда есть надежда".
Борис тихим голосом крикнул своим соседям: "Люди! Хорошая новость!
Пастор Валентин считает, что наверное мы не будем вечно жариться".
Раздался смех. Фриму, Ставрат и другие подошли к нам. "Ну? спросил
Фриму, как же все-таки будет выглядеть мое наказание?" Фриму был
прожорливым человеком. Я сказал: "Ранние христиане имели обыкновение
рассказывать об одном человеке, который попал в ад. Он был поражен,
увидев там накрытым праздничный стол. Среди сидящих за столом он узнал
многих исторических деятелей. "У вас всегда так пируют?" спросил он.
"Конечно, мы можем заказывать все, что захотим". "А в чем же состоит
наказание?" "Оно состоит в том, что мы никогда не можем поднести ко
рту нашу руку, которой держим кушанья". Вновь прибывший сразу же
предложил такой выход: "Не может ли тогда каждый из вас кормить своего
соседа, а ему позволить кормить себя?" "Что?" воскликнул другой,
Помочь ему? Нет, лучше я буду голодать". Ставрат сказал: "Я изучал еще
в школе и в церкви, что Бог будет наказывать навечно тех, кто умер без
покаяния и веры. Это признанная догма". "Признанная вашим разумом,
генерал, но, наверно, не вашим сердцем. Вы познали на собственном
опыте, что люди проклинают Бога и отрицают Его бытие лишь потому, что
должны несправедливо страдать. На ваш взгляд они определенно будут
осуждены по словам и делам. А потом? Только представьте себе, что вы
увидели незнакомца, находящегося в смертельной опасности. Вы бы были
первым, кто бы бросился, чтобы помочь ему. Если христианин
действительно верит в то, что его сосед будет вечно мучиться в аду, он
должен стараться днем и ночью убедить его, чтобы он раскаялся и обрел
веру. Очень печально, если этого не случится".

ГОСПОДИ, ПРОСТИ МНЕ!

Старые предрассудки, которые были у Бориса, исчезали один за другим.
Однако вместо того, чтобы разобраться в себе, он становился все более
подавленным. "Я вижу, что расточил свою жизнь, сказал он. Я
стремился быть умным. За последние пятьдесят лет я ввел в заблуждение
множество людей. Если ваш Бог действительно существует, Он не захочет
взять меня в рай. Итак, мой путь ведет вниз, к старой свинье Паукер, и
честно признаться, я боюсь!" Когда он не мог спать, он часто просил
меня поговорить с ним. "Кто будет молиться за меня, когда я умру?"
спрашивал он. Он думал, что лютеранам запрещено молиться за умерших. Я
сказал: "Лютер просто хотел воспрепятствовать тому, чтобы люди думали,
что могут беспрепятственно грешить, а священник за плату вымолит их из
чистилища". Пастор Валентин сказал: "Мы молимся за наших товарищей по
заключению. Каждый день кто-то из них умирает. Было бы бессердечно,
прекращать эту молитву в тот момент, когда душа покидает тело, только
из-за того, что четыреста лет тому назад католики и протестанты не
сошлись во мнениях о молитве за умерших". "А помогает ли им все-таки
молитва?" "Да, сказал я. Для Бога они все живы и поэтому для
меня тоже. А если они живут, то я уверен, что молитва может помочь
им". "Если бы я был на вашем месте, я бы не стал расточать молитвы за
такого человека, как я". При этом Борис немного посмеялся и у него
начался новый приступ кашля. Валентин полагал: "Вы определенно сделали
и много хорошего. Существуют люди, которые намного хуже, чем вы. Но я
молюсь даже за самых плохих Сталина, Гитлера, Гимлера, Берию". "А о
чем вы все-таки молитесь?" спросил меня Борис слабым голосом. Я
сказал: "Прости всем большим грешникам и преступникам, а среди самых
худших из всех людей и мне". Я еще долго сидел вместе с Борисом. Было
так тихо, что можно было слышать заносчивый голос Фриму, доносившийся
из соседней камеры. Там смеялись и хихикали по поводу его геройских
сексуальных подвигов. В течение многих часов Борис был совершенно
тихим. Я думал, что он спал. Вдруг он пробормотал: "Как же это
все-таки будет?" "Что?" спросил я. "Божий суд! Он будет сидеть на
высоком троне и говорить только: "Ад рай ад рай", когда перед
ним будут являться души? Я не могу себе этого представить". Я
рассказал ему, как я это мыслил сам: "Господь сидит на троне. За Ним
большой занавес. Один за другим мы предстаем пред Ним. Тогда Господь
делает движение правой рукой, и из-за занавеса появляются образы, один
прекраснее другого. Они сияют так, что мы не можем вынести взгляда их
глаз. Каждый из этих существ становится пред тем, кого судят. Мы,
осужденные, спрашиваем: "Кто это чудесное существо, которое сидит
передо мной?" Господь отвечает: "Это ты! Ты был бы сейчас таким, если
бы в течение твоей жизни был бы послушным". И тогда для непослушных
наступает вечный ад раскаяния. Но Иисус умер за наши грехи. Почему же
не раскаяться уже сейчас?" "Покаяние", прошептал Борис. Ночью у него
было кровоизлияние. Я провел с ним тяжелые часы, потом он впал в кому.
В течение часа он лежал тихо, его невидящие глаза были устремлены в
потолок. Его пульс был очень слабым, но я все еще чувствовал его.
Вдруг он отдернул свою руку и наполовину поднялся. Из его рта вырвался
крик, который, казалось, отрывал душу от тела: "Господи, Боже, прости
мне!" Его крик пробудил нескольких заключенных, лежавших неподалеку,
они зло выругались, прежде чем снова уснули. Когда начало светать, я
начал обмывать тело и готовить его к погребению. В то время, как я был
занят этим, кто-то сообщил православному епископу, находившемуся в
одной из камер в том же коридоре, что заключенный скончался. Он пришел
и начал обряд погребения. Я продолжал свою работу. Время от времени
епископ прерывал литию и шипел: "Встаньте! Окажите мне уважение!". Но
я попросил не мешать мне. Когда лития закончилась, епископ начал снова
ругать меня. Но я сказал ему: "Где же вы были, когда этот человек в
течение всей прошедшей недели лежал при смерти? Поднесли ли вы ему ко
рту чашку, когда он хотел пить? Для чего вы пришли? Только для того,
чтобы исполнить обряд, который уже не имеет никакого значения для него
самого". Мы оба были рассержены. Его ритуальное пение казалось
настолько пустым и ничтожным в сравнении с простым восклицанием,
вырвавшимся из глубины души: "Господи, Боже, прости мне!"

НОВЫЕ ЦЕПИ

Весной 1955 года появились признаки политической оттепели. Большое
количество комендантов тюрем были арестованы в связи с "саботажем".
Многие из каторжных рабочих, бывшие жертвами "саботажников", поступали
в Тыргул-Окна. Для них нужно было приготовить места. Я принадлежал к
тем, что в начале июня получил приказ, быть готовым к переводу в
другую тюрьму. Доктор Алдеа сказал: "Вы не транспортабельны, но мы
не можем ничего поделать. Будьте осторожны, и, если вы опять
когда-нибудь получите стрептомицин, не дарите его больше!" Со
слезами я прощался с моими друзьями. "Мы снова увидимся, я знаю это",
сказал профессор Попп. Была названа моя фамилия, и я присоединился к
мужчинам, выстроенным во дворе. Мы являли собой довольно причудливую
толпу. Наши головы были подстрижены, наша одежда была вся в заплатах.
Каждый из нас судорожно сжимал свое единственное имущество: узел с
лохмотьями. Многие едва могли ходить. Несмотря на это, те среди нас,
кто были приговорены к длительному тюремному заключению, должны были
сделать шаг вперед и лечь на землю. Затем нас заковали в цепи вокруг
щиколоток. Политофицер надзирал за кузнецом, пока тот переходил от
одного мужчины к другому. Когда подошла моя очередь, офицер мерзко
засмеялся. "Ах! Василе Георгеску! У вас наверняка найдется что сказать
нам по поводу цепей?" Лежа на боку, я посмотрел вверх и ответил: "Да,
лейтенант, я могу Ответить вам песней". Он заложил руки за спину и
сказал: "Ну, пожалуйста! Мы все, конечно же, охотно послушаем ее". Я
спел начало румынского гимна: "Мы сбросим разбитые цепи". Молоток
кузнеца, закончив работу, после нескольких ударов стих, и в возникшей
неприятной тишине я сказал: "Вы поете, что разорвали все цепи. Однако
этот режим заковал в цепи больше людей, чем любой другой". Лейтенант
все еще не знал что ответить в то время, как возглас из помещения
охранников возвестил о прибытии транспорта. Нас повели на вокзал и
погрузили в вагоны. В них мы пролежали много часов, прежде чем поезд
пришел в движение и загрохотал по всей стране. Через отверстия в
крохотных закрашенных окнах мы видели горы и леса. Был чудесный теплый
летний день.


***
Это сообщение от автора Michael Burchak
за номером 637
на тему [Dailyreading] книга,
опубликованое в день 2006-08-10 и в час 07:07:54,
разошлось для 17
участников телеконференции Ежедневные духовные чтения