[Dailyreading] книга

Выпуск 642

Ричард Вурмбрандт. Христос спускается с нами в тюремный ад.
Продолжение.

РАДУЙТЕСЬ!

Железнодорожный путь по равнине к востоку от Бухареста составлял
около200 миль. Но мы столь часто останавливались, что наше путешествие
длилось два полных дня и две ночи. Весть о том, что мы движемся в
сторону пресловутой тюрьмы Грайова, разнеслась раньше, чем показались
вековые стены Грайовы. Во дворе, вымощенном каменной плитой, с нас
сняли цепи и погнали под ударами по темным коридорам, залепленным
грязью. Нас вталкивали в камеры, двери которых выходили в коридор. Из
камер доносились громкие крики протеста: "Здесь больше нет места, мы и
так уже задыхаемся!" Это напоминало часы "пик" в метро, правда, имелся
еще кондуктор, махавший плетью. Толчок в спину заставил меня качнуться
вперед, дверь за мной закрылась. Мне стало дурно от зловония,
заполнявшего камеру. Вначале я вообще ничего не мог видеть и
пробирался вперед наощупь. Моя рука натолкнулась на почти голое,
потное тело. Постепенно я привык к слабому свету, падавшему из лампы,
висящей на потолке. Я увидел двухэтажные нары, которые были битком
набиты мужчинами, жадно глотавшими воздух. Еще больше мужчин, и тоже
голых, сидело на полу или у стен. Никто не мог двинуться с места без
того, чтобы не разбудить своего соседа, и не вызвать в нем проклятия.
Мое пребывание в этой камере, длившееся более двух месяцев,
прерывалось лишь хождением к выгребной яме, чтобы опорожнить клозетную
парашу. Я рассказал заключенным, что был священником и произнес
краткую молитву. Кто-то из них стал проклинать меня, но большинство
прислушивались к тому, что я говорил. Потом кто-то выкрикнул с нар,
скрытых в темноте, мое имя. "Я узнал ваш голос. Много лет назад я
слышал вашу речь на религиозном конгрессе". Я спросил, кто это.
"Давайте побеседуем завтра", сказал он. Длинная ночь закончилась в
пять часов утра. Охранник дал сигнал к подъему, ударяя железным прутом
о висящий железнодорожный рельс. Человек с верхних нар, невысокий
паренек с импровизированным тюрбаном на голове, спустился, чтобы
пожать мне руку. "Это очень хорошо, что я узнал вас в темноте по
вашему голосу, сказал он, внимательно разглядывая меня своими
налитыми кровью глазами. По вашему виду я бы определенно не узнал
вас. Как я вижу, партия щедро отплатила вам за ваш протест. Как же вы
похудели!" Это был ходжа по имени Нассим, который на религиозном
конгрессе в 1945 году представлял небольшую мусульманскую группу. Наша
дружба началась тогда, когда я пытался съесть свою первую порцию еды в
Грайова. Отвратительный запах прогорклого жира возвестил о том, что
раздавали суп. Гнилые капустные кочерыжки и немытые отбросы плавали в
жидкости, покрытой пеной. Но есть надо было обязательно, и я опустошил
свою миску. "Как вы только с этим справились?" спросил ходжа,
желудок которого не хотел принимать в этом участия. "Это
христианская тайна, сказал я. Я вспоминаю слова Апостола Павла:
"Радуйтесь с радующимися". Потом я думаю о друзьях в Америке, которые
как раз едят жареного цыпленка. Вместе с ними я благодарю Бога и
съедаю первую ложку супа. Затем я радуюсь с друзьями из Англии,
которые, возможно, едят ростбиф и проглатываю вторую ложку. Таким
образом я обхожу много стран, радуюсь с радующимися и остаюсь в
живых". "Лежите очень спокойно, сказал ходжа, когда остальные вокруг
нас перекатывались с одной стороны на другую и кашляли. О чем вы
думаете? Поможет ли вам сейчас Апостол Павел?" "Да, ответил я,
потому что сейчас я радуюсь с людьми на Западе. Я думаю об их уютных
домах, о книгах, которые есть у них, об отпуске, который они могут
планировать, о музыке, которую они слушают, об их любви к женам и
детям. Но я думаю также и о второй части стиха Послания к Римлянам:
"... и плачьте с плачущими". Я уверен, что на Западе много тысяч людей
думают о нас и пытаются помочь нам своими молитвами".

ВЫМЫСЕЛ И ПРАВДА

Все мужчины в тюрьме считают, что должны самоутверждаться. Они охотно спорят.
Одно единственное слово может привести к взрыву. И если они находят того, кто
не отвечает грубостью на грубость, к нему они пристают еще больше. Поэтому я
натолкнулся в Грайова прямо-таки на непреодолимые трудности. Когда я проповедовал,
то должен был говорить так громко, чтобы мой голос заглушал стоны и
неестественное сморкание. Заключенные помирали со скуки. У них не было никаких
высоких интересов, они стремились к обычному развлечению. На опыте я убедился,
что проповедь обычно переходила в дискуссию и, наконец, в спор. Однако тот, кто
мог рассказывать истории или даже детективные романы всегда имел аудиторию. Итак,
я рассказывал им выдуманные мной жуткие истории, в которых христианское благовестие
занимало важную, но незаметную роль.
Самым моим любимым героем был разбойник по имени Пипа, которого в Румынии знал
каждый. Я рассказал, как моя мать, еще будучи молодой девушкой, однажды увидела
его в суде. Она не могла забыть выражения загнанного дикого зверя в его глазах.
У Пипа были богатые родители. Его отдали на попечение одному опекуну, который
взял его обманным способом ради наследства. Пипа работал в одной гостинице. Владелец
обещал Пипа выплатить все его жалование после возвращения с военной службы, чтобы
он смог открыть свое собственное дело. Но когда Пипа вернулся из армии, владелец
стал отрицать, что существовало соглашение подобного рода. Тогда парень впал
в слепую ярость и убил владельца гостиницы. Так он стал преступником. Из своего
убежища в горах он совершал ряд нападений и всегда на гостиницы. За год он убил
тридцать шесть владельцев гостиниц (на этом месте мои слушатели издавали от удивления
свист). Понятно, что Пипа не испытывал недостатка в сообщниках. Он и два его
напарника надевали на себя лучшие из награбленных одежд и шли в деревню. Там
они однажды уговорили троих девушек поесть с ними. Потом они напоили девушек
и потащили их в свою пещеру.
На этом месте подлинная история завершалась и начинался вымысел. Проснувшиеся
девушки не подпустили к себе разбойников так же как в сказках "Тысяча и одной
ночи". Баллада заканчивалась тем, что самая красивая из троих рассказала случай
из Евангелия и привела разбойников к вере.
"Пастор, сказал лесничий по имени Радион, я уже слышал много историй про разбойников,
но ни разу не слышал тех, которые рассказываете вы. У вас они всегда заканчиваются
тем, что преступник, жертва и полицейский все вместе идут в церковь".
Так же хорошо принималась серия о геройских подвигах Диллинджера. Его превращение
из голодного уличного мальчишки в самого опасного гангстера Америки было похоже
на жизненные истории многих обитателей нашей камеры. Причины, изуродовавшие детство,
или социальная несправедливость чаще всего предшествует преступному поприщу.
Диллинджер начал свою "карьеру" с того, что украл несколько долларов у владельца
кинотеатра.
"Когда мы осознаем, каким образом Пипа и Диллинджер превратились в тех, кем они
стали, мы можем испытать к ним сочувствие, сказал я. Из сочувствия происходит
любовь, а любовь ко всем людям есть основная цель христианства. Мы часто осуждаем
людей, но как редко мы проявляем любовь по отношению к ним, которая бы могла
защитить от обстоятельств, побуждающих их стать преступниками".
Я мог бы рассказывать все двадцать четыре часа в сутки, включая ответы на вопросы
после моих историй. Я прибегал к классикам и к их христианскому мировоззрению.
Были рассказаны с продолжениями "Преступление и наказание" Достоевского и "Воскресенье"
Толстого.
Некоторые из заключенных говорили о своих историях юмористических или трагических,
иногда о тех и других одновременно. Радион вырос высоким и тонким, как те деревья,
с которыми он имел дело. Его жизнь была однообразной до тех пор, пока однажды,
идя с двумя друзьями по лесу, он не обернулся и не увидел, что за ними горел
лес.
Когда они добрались до деревни, их схватили и обвинили в поджоге.
"Нас били до тех пор, пока мы не признались, что развели огонь ради саботажа.
Но во время судебного процесса выступил настоящий виновник и нас отпустили. Но
не на свободу, а повели обратно в полицейский участок и сказали: "Признавайтесь
сейчас же, что вы еще сделали!" Под пытками мы сознались в разработке плана саботажа,
который был полнейшей выдумкой. Я был бы способен сказать все, что угодно, рассказывал
Радион, лишь бы избавиться об боли!" Все трое были осуждены на пятнадцать лет.
В Грайова было много похожих историй. Скоро мы знали друг друга как свои пять
пальцев. Атмосфера была напряжена до предела. Никто не мог выносить, когда ему
противоречили; было утрачено всякое чувство меры и логической связи.
Когда я рассказывал роман Кнута Гамсуна "Голод", я видел как многие из моих слушателей
были увлечены. Когда несколько человек вышли, чтобы получить ужин, то заключенный
по фамилии Гергельгью сказал, что история сильно тронула его. На это я предложил
ему отдать часть его порции хлеба ходже, который опасался, что еда содержала
запрещенный кораном свиной жир. Но Гергелыъю был тронут только до сердца, но
не до желудка; мое предложение не нашло отклика.
Интеллектуалы подвергались заключению за свободу слова. Если кто-то из них посмел
упомянуть об открытии американских ученых, то его обвиняли в том, что он агент
США. Если кто-то называл современного русского писателя его объявляли платным
апологетом советского государства. Католики отвергали мудрость еврейских философов,
не имея никакого понятия о ней. Евреям были почти неведомы в своей совокупности
идеи христианства.
Когда студент Александру прочитал некоторые из своих стихотворений, большинство
слушателей встретили их со снисходительной улыбкой.Я посоветовал ему прочесть
другое его стихотворение, но объявить его сонетом Шекспира. "Превосходно", сказали
критики хором. Не открывая тайны Александру, я сказал им, что нельзя быть столь
зависимыми от знаменитостей. Шекспир и Байрон, если уж говорить об английских
поэтах, очень часто прославляли недостойные идеи.
Старый офицер кавалерии был согласен со мной. "И хотя я и не знаток литературы,
сказал он, но всегда восхищаюсь Гунга-Дином. Киплинг создал героя-солдата".
Я сказал: "Гунга-Дин, наверное, был лучше меня, но он отдал свою жизнь борьбе
на стороне англичан против его народа. Что вы будете думать о румыне, который
падет в бою против своих соотечественников на стороне русских?"
Студент, изучавший английскую литературу, защитил благородные взгляды Шекспира.
Я ответил, что в то время, когда Шекспир писал свои драмы, проблемы реформации
и пуританства были предметом возбужденных дискуссий даже у подметальщиков улиц.
Но если бы историки сегодня пользовались только сочинениями Шекспира, то вряд
ли из его пьес можно было бы узнать, дошло ли до Англии христианское благовестие.
"Во всех его пьесах не найдется ни одного христианского образа, сказал я, кроме,
пожалуй, бедной Корделии. Клавдий убивает своего соперника, королева выходит
замуж за убийцу своего мужа. Гамлет мечтает о мести, но не хочет действовать
и не может простить. Полоний-интриган, Офелии остается лишь бегство в безумие.
Отелло профессиональный убийца, Дездемона представляет из себя только самку,
Яго чудовище, полное фальши и цинизма. Шекспир был замечательным поэтом и прирожденным
психологом. Но он не имел ни малейшего представления о том, что такое христианский
характер".
"А может быть не существует никакого христианского характера",
сказал студент.
Я ответил ему, что он находится в тюрьме лишь несколько недель; если бы он был
здесь подольше, его мнение изменилось бы. Узнает ли он на собственном опыте то,
что уже узнал я? Грешников, осознающих свои грехи при последнем вздохе, святых,
прощающих своим убийцам, как и мы ждем, что простится нам. И я процитировал ему
несколько строк, которые показывали, каким великим христианским поэтом мог бы
стать Шекспир:
"Не может быть! Предсмертные слова,
Гармонии торжественной подобно,
Должны к себе вниманье приковать.
Ведь тот, кто вынужден слова беречь,
Одну лишь истину влагает в речь". Это можно бы было отнести к последним словам
Иисуса на кресте.


***
Это сообщение от автора Michael Burchak
за номером 642
на тему [Dailyreading] книга,
опубликованое в день 2006-08-11 и в час 08:00:51,
разошлось для 17
участников телеконференции Ежедневные духовные чтения